Глава 5. Терапевт: задачи и техники

 

Теперь, когда мы рассмотрели, как люди изменяются в ходе групповой терапии, настало время обратиться к терапевту и его роли в терапевтическом процессе. В этой главе мы рассмотрим основные задачи терапевта и техники, которыми он может их решать.

Предыдущие четыре главы посвящены идее, что терапия — сложный процесс, состоящий из сплетения множества факторов. Работа группового терапевта заключается в создании терапевтической машины, ее запуске и поддержании работы этого механизма с максимальной эффективностью. Иногда я думаю о групповом терапевтическом процессе как об огромном динамо; часто терапевт находится глубоко внутри, работает, экспериментирует, взаимодействует (и сам подвергается влиянию энергии поля); в другое время он надевает одежду механика и занимается внешним видом машины, смазывает, подтягивает гайки и болты, заменяет ее части.

Прежде чем перейти к конкретным задачам и техникам, я хочу подчеркнуть один момент, к которому буду обращаться снова и снова на следующих страницах. Необходимо помнить, что в основе любой техники должны быть последовательные, позитивные отношения между терапевтом и пациентами. Терапевт должен относиться к пациенту с заинтересованностью, приятием, искренностью, эмпатией. Никакая техника не может иметь большего значения. Могут быть ситуации, когда терапевт делает вызов пациенту, показывает ему свой гнев и фрустрацию, внушает, что если пациент не собирается работать, то он покинет группу. Но эти усилия (которые при соответствующих обстоятельствах приносят пользу) никогда не будут эффективны, если только они не будут осуществляться на фоне принимающего, заботливого отношения между терапевтом и пациентом.

Я избрал для обсуждения терапевтических техник три фундаментальных задачи, вокруг которых формируются эти техники: 1) создание и поддержание группы, 2) культурное строительство и 3) активация и разъяснение «здесь – и — сейчас». Мы должны отложить большую часть обсуждения первой задачи — создание и поддержание группы — до тех пор, пока в главах 7,8 и 9 не будет изложен наиболее существенный фундаментальный материал. В этой главе мы сосредоточимся прежде всего на культурном строительстве и активации и иллюминации здесь и сейчас.

 

Создание и поддержание группы

За создание и ведение группы, конечно, лично отвечает лидер группы. Его предложение профессиональной помощи служит как изначальное разумное основание, и он, естественно, назначает время и место для встреч. Существенная часть задачи поддержания решается до первой встречи, и, как мы покажем в следующих главах, искусность лидера в отборе и подготовке членов во многом определяет судьбу группы.

Сразу после начала работы группы терапевт должен принять на себя кураторские функции, особенно для предотвращения перенапряжения ее членов. Если неуспешный групповой опыт пациента провоцирует его преждевременный уход из группы, это может быть в каком-то смысле полезно для общей терапевтической «карьеры» пациента, поскольку, например, неудача или отверженность группой может настолько выбить его из колеи, что пациент может оказаться идеально подготовленным для работы со следующим терапевтом. Вообще говоря, пациент, покинувший на ранней стадии развития свою группу, конечно, должен оцениваться как потерпевший терапевтическую неудачу. В этом случае не только он не смог получить пользу, но и прогресс оставшихся в группе подвергается неблагоприятному воздействию. Стабильность членства представляется обязательным условием для успешной терапии. Если все же кто-то покидает группу, терапевту следует, несмотря на то что он ведет закрытую группу (см. главу 9), добавить новых участников.

В начале пациенты чужие друг другу и знают только терапевта, который, таким образом, выступает в роли проводника. Он — первичная объединяющая группу сила; сперва участники группы контактируют друг с другом через их совместное взаимодействие с ним.

Терапевт должен распознавать и контролировать любые силы, угрожающие групповому единству. Постоянные опоздания, отсутствия, раскол на фракции, разрушительная социализация вне группы, поиски козла отпущения — все это угрожает целостности группы и требует вмешательства терапевта. Каждый из этих вопросов будет в полной мере обсуждаться в следующих главах. Сейчас необходимо подчеркнуть ответственность терапевта в отношении надличностных сил. Его первой задачей является помочь создать социальную систему. Бывают периоды, когда ему приходится останавливаться с тем, чтобы заняться нуждами индивидуального пациента, и в действительности бывают периоды, когда необходимо жертвовать пациентом (удаляя его из группы) для блага группы. Более подробно об этом позже.

 

Культурное строительство

Раз группа обрела физическую реальность, терапевт направляет свою энергию на ее формирование как терапевтической социальной системы. Он стремится установить свод правил поведения или норм, которые будут руководить взаимодействиями в группе. Желательные требования для терапевтической группы следуют из обсуждения лечебных факторов.

Представим на мгновение, что в первых четырех главах ничего не говорилось о лечебных факторах. Кто будет обеспечивать поддержку, универсальность, совет, межличную обратную связь, тестирование, обучение, создавать условия для проявления альтруизма и надежды? Очевидно, остальные члены группы! Таким образом, нельзя сомневаться, что именно группа является движущей силой изменения.

Это позволяет говорить о решающем отличии основной роли индивидуального и группового терапевта. В индивидуальном формате терапевт действует как единалично предписанный директивный агент изменения; в групповом терапевтическом формате он действует гораздо менее директивно. Таким образом, если члены группы в своем взаимодействии между собой приводят в движение многие лечебные факторы, значит задача терапевта – создать внутригрупповую культуру, максимально соответствующую конкретному типу группового взаимодействия.

Для аналогии обратимся к шахматам. Опытный игрок в начале игры не стремится поставить мат или сразу же съесть фигуру, вместо этого он ставит себе целью – овладеть стратегическими позициями на доске и тем самым увеличить силу каждой из фигур. Поступая так, он обходными путями движется к конечной цели до того момента, пока его превосходство в стратегической позиции не позволит ему эффективно атаковать и добиться материального перевеса. Точно также групповой терапевт методично строит культуру, которая в конечном счете даст большую психотерапевтическую силу.

Джазовый пианист, участник одной из моих групп, однажды прокомментировал роль лидера, вспомнив, что в начале своей музыкальной карьеры он глубоко восхищался великими исполнителями — виртуозами. И только гораздо позже он понял, что действительно великими джазовыми музыкантами были те, кто знал, как усиливать звучание остальных, как играть тише, как обеспечить звучание ансамбля в целом.

Очевидно, что терапевтическая группа имеет нормы, которые резко отличаются от правил или этикета типичного социального общения. В отличие почти от любой другой группы участники этой должны свободно комментировать внезапные чувства, которые они испытывают по отношению к группе, другим ее членам, к терапевту. В группе должны поддерживаться честность и спонтанность. Если группа развивается в социальный микрокосм, ее участники должны свободно взаимодействовать друг с другом. Схематично способы взаимодействия, когда они только возникают, должны соответствовать первой диаграмме, а впоследствии — второй диаграмме, в которой акты взаимодействия направлены к терапевту или через него.

 

Другие желательные нормы включают в себя высокий уровень вовлеченности в группу, принятие других без осуждения, высокую степень самораскрытия, желание самопонимания, неудовлетворенность способами поведения в настоящем и стремление к изменениям. Нормы могут быть как предписаниями, так и запретами на определенные типы поведения. У них есть важный оценочный элемент — понимание того, следует ли быть или не быть поведению представленным. Нормы могут быть завуалированными, равно как и открытыми. В реальности вообще члены группы не формулируют сознательно групповые правила. Таким образом, чтобы узнать правила группы, исследователь вынужден просить членов перечислить неписаные правила группы. Проще всего предъявить участникам контрольный список типов поведения и просить их отметить, какие из них приемлемы в группе, а какие нет.

В любой группе, какой бы она ни была — социальная, профессиональная или терапевтическая, — правила всегда эволюционируют. Терапевтическая группа неизбежно будет развивать те нормы, которые облегчают терапевтический процесс. Систематическое наблюдение множества терапевтических групп показывает, что многие из них препятствуют развитию вредоносных правил. Они могут, например, так оценивать катарсис враждебности, что будут воздерживаться от позитивного отношения; они могут использовать сценарий «чередования», когда участники последовательно описывают свои проблемы группе, они могут иметь нормы, не разрешающие членам задавать вопросы или вызывать терапевта. Мы еще вернемся к конкретным нормам, которые затрудняют или облегчают терапию, но прежде рассмотрим их возникновение.

 

Конструирование норм

Нормы группы создаются как на основе ожиданий членов группы, так и на основе явных и неявных указаний лидера и наиболее влиятельных членов группы. Если ожидания членов группы не являются устойчивыми, то у лидера появляются дополнительные возможности для конструирования оптимально терапевтической, на его взгляд, групповой культуры. Очевидно, что он является изначальным источником влияния, и группа со своими участниками ждут от него указаний.

Псатас и Хардерт, проводя тщательный анализ вмешательств лидера в занятия группы, показали, что утверждения лидера играют большую, хотя обычно скрытую, роль в определении норм, устанавливаемых в группе. Шапиро и Бирк обратили внимание, что, «когда лидер делает какой-либо комментарий, связанный с только что произведенным кем-то действием, этот человек оказывается в центре внимания группы и часто обретает главную роль в последующих встречах». Если лидер делает такие комментарии сравнительно редко, это усиливает эффект от его вмешательства.

Обсуждая лидера как того, кто создает нормы, я не ставлю себе целью предложить новую или иную роль для терапевта. Важно то, что он должен осознавать эту свою функцию, потому что вольно или невольно лидер воздействует на нормы группы. Он не может не влиять на нормы; фактически все поведение его групп, находящихся на ранней стадии своего развития, подвержены его влиянию. Более того, то, что он не делает часто так же важно, как и то, что он делает; Дон Джексон недавно сказал, что «главное действующее лицо не может не сообщать». Однажды я наблюдал группу, ведомую британским групповым аналитиком: один ее участник, отсутствовавший на шести предыдущих занятиях, пришел на две минуты позже. Терапевт внешне не проявил никакой заинтересованности к прибывшему пациенту и после занятия объяснил наблюдателям, что он не хочет влиять на группу, поскольку предпочитает, чтобы они сами выработали свои правила в отношении опозданий и прогулов занятий. Как бы то ни было, для меня стало ясно, что отсутствие у него реакции на прибывшего было актом влияния и очень важным устанавливающим нормы сообщением. Его группа в результате многочисленных подобных директив стала той, в которой не принято было заботиться друг о друге, и не выполняющей функции защиты, но ищущей методы снискания расположения лидера.

Нормы создаются на более или менее ранней стадии развития группы и, будучи однажды установленными, меняются с трудом. Взять, например, небольшое промышленное объединение, которое формирует нормы, регулирующие индивидуальную производительность каждого ее члена, или преступную группировку, устанавливающую территориальный кодекс поведения, или психиатрическое отделение, которое формирует ожидаемые нормы ролевого поведения персонала и пациентов. Изменить принятые стандарты заведомо сложно, это требует массу времени и, часто, замены членов группы.

Интересный лабораторный эксперимент Джакомса и Кемпбелла иллюстрирует стойкость и прочность групповых норм. Участников группы, находившихся в темной комнате, просили оценить, сколько движущихся световых точек (которые, на самом деле, не двигались) они видели («автокинетическая реакция»; 4). Норма количества группы, от которой отдельные участники отклонялись только на самый минимум, была быстро восстановлена. Затем экспериментаторы стали последовательно заменять участников группы до тех пор, пока состав группы существенно не изменился, тем не менее норма, которая была установлена людьми задолго до их выведения из группы, осталась неизменной.

Суммируя сказанное, можно сделать следующие выводы: каждая группа развивает систему неписаных правил или норм, которые определяют поведенческие процедуры группы; идеальная терапевтическая группа обладает нормами, которые позволяют лечебным факторам действовать с максимальной эффективностью; нормы формируются как в связи с ожиданиями членов группы, так и благодаря поведению терапевта. Терапевт очень сильно влияет на установление норм — это функция, которой он не сможет избежать: нормы, установленные на ранней стадии существования группы, очень устойчивы. Терапевт, таким образом, будучи осмотрительным, осуществляет эту важную функцию взвешенно и на основании имеющейся информации.

 

Как лидер формирует нормы?

Существует две основные роли, которых может придерживаться терапевт при ведении группы: он может быть техническим экспертом или эталонным участником. В каждой из этих ролей он помогает формировать групповые нормы.

Технический специалист. Принимая эту роль, терапевт намеренно облачается в традиционный наряд эксперта. Он использует множество техник, чтобы продвинуть группу в направлении, которое считает желательным. Он в открытую предпринимает попытки, чтобы оформить нормы во время подготовки пациентов к групповой терапии. Эта процедура, полностью описанная в главе 9, точно инструктирует пациентов о правилах группы. Терапевт пытается утвердить эти инструкции двумя способами: подкрепляя их своим авторитетом и опытом и представляя рациональное основание для предложенного образа действий, благодаря чему он пытается заручиться поддержкой разума пациентов.

Когда начинаются групповые занятия, в распоряжении терапевта есть широкий набор техник, позволяющих формировать групповую культуру, — от детальных инструкций и внушений до более утонченных подкрепляющих приемов. Например, как мы писали ранее, лидер пытается создать интерактивную сеть, в которой члены группы свободно взаимодействуют друг с другом в большей мере, чем обращают свои комментарии к нему или через него. К тому же он может незаметно инструктировать участников во время собеседования с ними до начала группы или на первом занятии. Он может, каждый раз во время встреч, спрашивать у всех членов группы об их отношении к другим участникам или к проблеме, над которой работала группа; он может выражать удивление, почему беседа постоянно направлена на него; он может отказаться отвечать на вопросы или даже может закрыть глаза, когда его о чем-то спрашивают. Он может попросить группу сделать упражнение, которое научит пациентов общаться друг с другом: например, он может попросить каждого участника по очереди выразить свое первое впечатление о каждом члене группы; или он может ненавязчиво формировать поведение, подкрепляя участников, обращающихся друг к другу, — он может кивнуть или улыбнуться им, обращаться к ним с теплотой или изменить свою позицию на более восприимчивую. Точно такие же принципы применяются в отношении мириадов других правил, которые терапевт желает внедрить: самораскрытие, открытое выражение эмоций, быстрота, самоизучение и т. д. В своей работе терапевты используют разные стили. Хотя при формировании групповых норм многие отдают предпочтение эксплицитным методам, все терапевты в гораздо большей степени, чем они предполагают, ставят свои задачи, прибегая к утонченным техникам социального подкрепления. Человеческое поведение постоянно подвержено влиянию серий происходящих вокруг событий (положительных стимулов), которые могут иметь положительную или отрицательную валентность и которые распространяют свое влияние на сознательный или подсознательный уровень.

Реклама и политическая пропаганда представляют собой лишь два примерa систематического использования подкрепляющих средств. Психотерапия ничуть не в меньшей степени основывается на использовании изысканной, часто неосознаваемой социальной положительной стимуляции. И хотя ни один уважающий себя терапевт не согласится считать себя проводником социальной стимуляции, тем не менее он постоянно осуществляет влияние именно в этой манере — бессознательно или совершенно осознанно. Он может позитивно подкрепить чье-то поведение посредством много численных вербальных и невербальных актов, включая кивание головой, улыбку, подачу корпуса вперед, заинтересованное «ммм» или прямое требование предоставить ему больше информации. С другой стороны, он может отказываться подкреплять поведение, которое не считает приемлемым прибегая к таким приемам, отказывается от комментариев, не кивает, игнорирует поведение одного пациента, переводя свое внимание на другого, смотрит скептически, поднимает брови и т. д. Любые очевидные вербальные директивы терапевта — особенно эффективные стимулирующие средства по причине малочисленности его вмешательства и отказа структурировать группу. Любая форма психотерапии представляет собой процесс научения, частично основывающийся на оперантном научении. Я согласен с Шапиро, который утверждает, что «терапия без манипулирования — мираж, который исчезает при ближайшем рассмотрении». Мармор, выступая преимущественно с позиций психоанализа, утверждает: «То, что происходит при психотерапевтической «проработке», является разновидностью обусловливающего научения, в котором открытые и закрытые реакции терапевта являются реакциями на действия пациента в ключе «поощрения — наказания», который подкрепляет более зрелые паттерны поведения и подавляет менее зрелые». Существуют серьезные исследования, подтверждающие эффективность оперантных методов в процессе формирования группового поведения, Используя эти техники сознательно, можно уменьшить молчание или участить индивидуальные и групповые комментарии, выражения враждебности по отношению к лидеру или повысить межличностное приятие в группе. Хотя очевидно, что в своей эффективности эти техники во многом обязаны упомянутым принципам научения, психотерапевты часто избегают этой очевидности из-за необоснованной боязни, что такое механистическое видение, по сути, будет подрывать гуманистический компонент терапевтического опыта. Но как бы то ни было, факты упрямы, и понимание терапевта собственного поведения не лишает его самопроизвольности. Терапевт, который признает, что он оказывает большое влияние через социальное подкрепление, и который сформулировал для себя центральные организующие принципы терапии, будет более эффективен и последователен в своих терапевтических вмешательствах. Опытный терапевт не становится менее спонтанным, но действует по этим принципам, отдавая себе в этом отчет, поскольку они становятся интернализированной детерминантой его поведения.

Эталонный участник. Лидер формирует нормы не только через эксплицитные или имплицитные социальные приемы, но и при помощи примера, который он показывает своим личным групповым поведением. Культура терапевтической группы резко меняет социальные правила, к которым привык пациент. От пациента требуется отказаться от привычных ему норм общения, выработать новое поведение и пойти на большой риск. Как может терапевт показать пациенту, что новое поведение не приведет к ожидаемым неблагоприятным последствиям. Один из методов, на который опираются серьезные исследования, это моделирование: пациента побуждают изменить поведение при помощи наблюдения за терапевтом, который демонстрирует требуемое поведение, — свободно и без вреда для себя. В многочисленных хорошо спланированных исследованиях Бандуры показано, что на индивидов можно повлиять, вызвав у них более адаптивное поведение (например, преодоление определенных фобий) или менее адаптивное поведение (например, несдерживаемую агрессивность), предоставив им возможность наблюдать за поведением терапевта или помощника терапевта, а также имитировать его.

Лидер может, предлагая модель неосуждающего приятия и одобрения сильных, равно как и их проблемных сторон других людей, помочь сформировать ориентированную на оздоровление группу. Если, с другой стороны, он концептуализирует свою роль как детектива психопатологии, члены группы будут следовать его примеру. Например, одна пациентка группы месяцами активно работала над проблемами других членов, но упорно отказывалась раскрывать свои. В конце концов во время одной встречи она начала обсуждать собственные проблемы и «созналась», что за год до этого ей пришлось побывать в психиатрической больнице. Терапевт прореагировал в ответ: «Почему вы не рассказали нам об этом раньше?» Эта реплика, воспринятая пациенткой как осуждающая, вызвала только подкрепление ее страха и недоверия к окружающим. Очевидно, что одни вопросы и реплики подавляют людей, а другие — помогают им раскрыться. Терапевт, например, может прокомментировать, что эта пациентка сегодня, по-видимому, оказала группе достаточное доверие, чтобы поговорить о самой себе, а может сказать о том, как тяжело ей было раньше в группе, когда она хотела разделить с ней это признание и опасалась сделать это.

Лидер создает модель межличностной искренности и спонтанности; он держит в уме текущие потребности участников и демонстрирует поведение, когруэнтное стадии развития группы. Всеобщая несдержанность и неограниченность в выражении чувств в терапевтической группе является не более здоровой, чем в других формах человеческих взаимодействий, и, будучи проникновенно сыграна, ведет к безобразным, бесцельным и деструктивным взаимоотношениям, таким, какие Олби описал в пьесе «Кто боится Вирджинии Вульф». Терапевту необходимо создать модель, которая включала бы в себя как ответственность и определенные ограничения, так и искренность. Терапевта, который бы полностью все анализировал и не испытывал бы деструктивных чувств и фантазий по отношению к пациентам, не существует — знаю это по собственному опыту. Но разумное использование лидером собственных чувств является неоценимой частью его инструментария. Рассмотрим следующее терапевтически эффективное вмешательство:

Во время первой встречи не пациентской группы бизнес — администрации, отмечавшей пять дней существования Лаборатории человеческих отношений, один двадцатипятилетний, агрессивный, развязный член группы, изрядно выпивший, стал предпринимать настойчивые попытки доминировать на встрече, кроме этого он хотел подурачиться. Он хвастался своими достижениями, унижал группу, монополизировал встречу, перебивал, выкрикивал и оскорблял других участников. Все попытки что-то сделать закончились неудачей; обратная связь ограничивалась констатацией того, как он рассердил присутствовавших, оскорбил их чувства, и поиском интерпретации смысла и причины такого поведения. Затем мой коллега совершенно искренне сказал: «Вы знаете, что мне нравится в вас? Ваш страх и недостаток доверия. Вы испуганы также как и я; мы все испуганы тем, что может произойти на этой неделе». Такое утверждение позволило пациенту отбросить свою маску и в конце концов стать ценным членом группы. Далее лидер, моделируя эмпатический неосуждающий стиль, помог установить теплую, принимающую групповую атмосферу.

Взаимодействуя так, как требуется от члена группы, тот терапевт принял, не осуждая, его ошибки. Терапевт, который нуждается в выражении собственной непогрешимости, предлагает вниманию своих пациентов ошеломляющий и озадачивающий их пример. Он может настолько бояться допустить ошибку, что сдерживается или становится неискренним в своих отношениях с группой.

Пример: В одной группе терапевт, который хотел казаться всеведущим, должен был уехать из города во время следующей встречи. Он предложил группе, чтобы они встретились без него и записали встречу на магнитофон, обещая прослушать кассету перед следующей их встречей. Он забыл прослушать кассету, но, поскольку претендовал на непогрешимость, не смог признаться в этом группе. Вследствие этого, на очередной встрече он попытался блефовать, избегая упоминаний о предыдущей встрече, прошедшей в его отсутствие, но правда проявилась, и встреча стала бесцельной, путаной и разочаровывающей.

Другой пример привел новоиспеченный терапевт со схожими потребностями. Пациент стал критиковать его, обвиняя в том, что тот говорит слишком долго, сбивчиво и бессвязно. Поскольку это была первая конфронтация недавно созданной группы с терапевтом, ее участники были напряжены и уселись на спинки своих кресел. Терапевт ответил с удивлением: не напоминает ли он пациенту кого-то из его прошлого? Критикующий ухватился за это предположение и в качестве такого человека сам назвал своего отца; кризис миновал, и члены группы уселись на свои места. Как бы то ни было, так случилось, что ранее этот терапевт сам участвовал в групповой работе (в психиатрической клинике), и его коллеги постоянно обращали внимание на его склонность давать растянутые, скомканные, бессвязные комментарии. В реальности проявилось то, что пациент смотрел на терапевта вполне корректно, но оказался во власти своих впечатлений. Если одна из целей терапии — помогать пациенту проверять реальность и прояснять собственные отношения с другими людьми, то эта трансакция была явно антитерапевтической. (Это иллюстрация к тому, о чем мы говорили выше, — о «воспроизведение родительской семьи» как о лечебном факторе: слишком сильный акцент на прошлом может послужить отрицанием реальности группы в настоящем.)

Когда терапевт бывает слишком осторожен в своих высказываниях, из его потребности быть совершенным вытекают другие последствия. Чтобы не сделать ошибки, он взвешивает свои слова так тщательно, настолько контролирует свои взаимодействия, так однообразно распределяет время, что жертвует спонтанностью и может вести группу чопорно и скучно. Часто терапевт, претендующий на роль «всемогущего», говорит группе: «Делайте, что хотите, вы не можете ни повредить мне, ни научить меня». Такая позиция может вызвать у пациентов нежелательный эффект возрастающего чувства неспособности к действиям. Это, очевидно, только ухудшает положение, поскольку одной из важных норм эффективной групповой терапии является то, что пациенты воспринимают очень серьезно слова каждого о других.

В одной группе пациент по имени Лез, молодой мужчина, продвинулся очень мало за месяцы энергичных усилий лидера. Фактически каждую встречу лидер пытался втянуть Леза в обсуждение, но безуспешно. Вместо этого, Лез стал вести себя более вызывающе и еще больше замкнулся, в результате чего терапевт стал с ним еще более активным и настойчивым. В конце концов Джоан, другая участница группы, высказала терапевту свое мнение о том, что он ведет себя как упрямый отец, который воспитывает Леза, упрямого сына, и что он заставляет и вынуждает Леза изменяться. При этом Леза привлекала роль мятежного сына, судьбой которого была борьба с отцом. Терапевт воспринял это мнение как истинное; оно перекликались с его внутренним опытом, и он информировал об этом группу, поблагодарив Джоан за комментарии. Поведение терапевта в этом случае было чрезвычайно важным для группы. В добавление он сказал: «Я ценю вас (пациентов), эту группу и способ обучения». Более того, он подкрепил нормы самоизучения, способа интерпретации, искренности и конфронтации с терапевтом. Этот случай был полезен и для терапевта (терапевт, который не может узнать о себе нечто новое в процессе собственной терапевтической работы — неудачник), и для Леза, который сполна проанализировал то удовольствие, которое он получал от вызывающего и фрустрирующего терапевта поведения.

Так получается, что от терапевта требуется меньше моделей, если в гpуппe есть «идеальный» пациент, который выполняет эту функцию. Существуют исследования, в которых в группы намеренно вводились специально отобранные пациенты, создающие модели. Шварц и Хавкинс ввели пару пациентов с большим опытом групповой работы, которые использовались как модели для каждой из двух амбулаторных групп шизофреников. Из имеющегося опыта группового поведения этих пациентов было известно, что один из них, как правило, делал аффективно — перегруженные заявления, в то время как другой — обезличенные и бесстрастные. Дискуссия групп была записана на пленку и проанализирована. Результаты удостоверяют существенный объем имитационного поведения: группа с моделью, выражавшей аффект, показала активность в аффективных проявлениях, в то время как в другой группе чаще обычного звучали равнодушные, бесстрастные утверждения.

Гольдштейн и др. сообщают об исследовании, в котором они ввели конфедерата (студента — старшекурсника факультета психологии, не пациента) в две амбулаторные группы. «Шпионы» притворялись пациентами, но регулярно встречались с терапевтами и инспекторами. Их роль и поведение должны были способствовать, благодаря их собственному примеру, самораскрытию, свободному выражению аффекта, конфронтации с терапевтом, заглушению монополистов, разобщению альянсов и т. д. Две группы изучались (через цепочку пациент — администратор, опросники и социометрию) в течение двадцати занятий. Результаты показали, что подсадные участники, хотя и не были самыми популярными членами групп, были названы другими пациентами облегчающими терапию, более того, авторы сделали вывод (хотя там не было контрольных групп), что эти люди добились упрочения групповой сплоченности. И хотя подготовленные «осведомители» вносят элемент обмана, несовместимого с процессом долгосрочной терапии, использование таких людей имеет интригующее значение. В принципе возможно, например, «засадить» в новую терапевтическую группу «идеального» пациента из другой группы, который затем продолжает терапию и в той, и в другой группе. Или пациент, недавно успешно закончивший групповую терапию, может послужить в качестве эталонного помощника терапевта в течение формативного периода новой группы.

Несмотря на все эти провокационные возможности, терапевт, вольно или невольно, будет продолжать служить главной моделирующей фигурой для пациентов группы. Следовательно, чрезвычайно важно, чтобы терапевт имел достаточно уверенности в себе для выполнения этой функции. Чем менее уверенно чувствует себя терапевт, тем вероятнее он столкнется с трудностями в этом аспекте своей роли и будет переходить от одного обострения к другому, пока либо не передумает и не вернется к удобной и защищенной профессиональной роли, либо не уклонится от тревожности и ответственности, внутренне присущей роли лидера, отрекшись от нее и став просто «своим парнем». И та, и другая крайность несет в себе нежелательные последствия для развития групповых норм. Первая способствует созданию нормы осторожности и сдержанности. Вторая ведет к сильному ограничению роли терапевта: он оказывается неспособным использовать широкий спектр методов для формирования норм; более того, он создает в группе замешательство, и она, вероятнее всего, окажется неспособной плодотворно работать с важными проблемами переноса.

Проблема прозрачности терапевта имеет последствия, которые выходят далеко за рамки задачи установления норм. Когда терапевт открывает себя в группе, он не только создает модель поведения, но совершает акт, имеющий существенное значение для многих других путей развития терапевтического процесса. У многих пациентов формируются конфликтные и часто искаженные чувства к терапевту; прозрачность терапевта играет решающую роль в отработке переноса. Мы обсудим разновидности прозрачности терапевта во всех деталях в следующей главе, а сейчас давайте вернемся к некоторым специфическим примерам терапевтического установления норм.

 

Какие нормы? Примеры терапевтических групповых норм

Групповой самомониторинг. Очень важно, что группа начинает брать на себя ответственность за собственное функционирование. Когда эта норма не развивается, группа становится пассивной, ее члены чувствуют свою зависимость от лидера, неспособность двигаться без указаний, а лидер ощущает нарастающее утомление и раздражение из-за необходимости делать всю работу самому. Что-то пошло не так на стадии раннего развития такой группы. Когда я веду группу, подобную этой, часто воспринимаю членов группы зрителями. Они приходят в группу каждую неделю посмотреть, что происходит; если это кажется им интересным, они принимают участие в занятии. Моя задача в такой группе — помочь ее членам понять, что они сами себе кино: если они ничего не делают — экран пуст, на нем нет никакого изображения.

С самого начала существования группы я пытаюсь перенести ответственность группы на ее членов. Например, на одной из первых встреч группы я могу остановить обсуждение и сказать: «Я вижу, что прошел час и я бы хотел спросить, как прошло сегодняшнее занятие? Удовлетворены ли вы им? А по сравнению со встречей, которая была на прошлой неделе? Что было самым увлекательным сегодня? Наименее интересным? Главное, я пытаюсь перевести оценочную функцию с меня самого на пациентов. Я говорю им в результате: «Вы в состоянии определить, когда эта группа работает эффективно, а когда она теряет время».

Если участники жалуются, например, на то, что «только первые десять минут занятия были увлекательны, затем мы просто болтали в течение сорока пяти минут», моя ответная реакция такова: «В таком случае почему вы допустили это? Каким образом вы могли это остановить?» Или: «Кажется, вы все знали об этом. Что удержало вас от выступления? Почему я должен всегда делать то, что можете сделать вы сами?» Возникает понимание полезности достижения общего согласия в оценке продуктивности или непродуктивности работы группы. (И это почти всегда относится к присутствию или отсутствию сосредоточенности на происходящем здесь и сейчас, о чем мы расскажем очень коротко.) Если встреча оказалась особенно эффективной, я часто отмечаю это и помогаю пациентам сделать то же самое. Такие встречи служат отправным пунктом для сравнения с ними других встреч.

Самораскрытие. Самораскрытие является необходимым компонентом терапевтического процесса. Я предпочитаю вести группы, в нормах, которые признают, что самораскрытие — это важно, что это не опасно, и что это ускоряет работу группы. Во время догрупповых индивидуальных встреч я разъясняю эти моменты пациентам. Если у пациента есть важный «секрет», который затрагивает центральные аспекты его жизни, например, гомосексуальность, алкоголизм, или трансвестизм, — я сообщаю пациентам, что рано или поздно он должен будет поделиться этим с группой.

Как бы то ни было, из этого не следует, что интенсивное самораскрытие в любое время и всегда полезно в терапевтической группе. Группа это не вынуждающая исповедальня. Я предпочитаю такие нормы, которые позволяют, в определенных рамках, участникам устанавливать собственный темп самораскрытия. Если пациент зажат и молчалив на первых встречах, я пытаюсь пригласить его принять участие в общем обсуждении, а позже спрашиваю, что он почувствовал в отношении моего приглашения. Я делюсь с ним своей дилеммой между нежеланием быть слишком навязчивым и желанием продолжать подталкивать его к участию.

Часто самораскрытие может углубиться при помощи расспросов на тему метараскрытия — раскрытия о раскрытии. Например, я могу сказать: «Джон, вы рассказали нам сегодня о себе, о чем-то, что вам было очень трудно высказать вслух. Что вы чувствовали, когда рассказывали? О чем было труднее всего рассказать? Что вы почувствовали, восприняв реакцию группы? Если на пациента было оказано слишком сильное давление, вынудившее его пойти на самораскрытие, я, учитывая проблемы конкретного пациента и его терапевтический стаж, отвечаю, прибегая к одному из нескольких способов. Например, я могу ослабить напряжение, сказав: «Очевидно, существуют некоторые моменты, которыми Джон еще пока не готов поделиться; группа очень хочет принять Джона на борт, пока он еще не чувствует себя в безопасности или ощущает дискомфорт». (Слово «пока» важное, так как оно передает определенные ожидания.) В других случаях я могу сместить акцент группы с «выжимания» из пациента его раскрытия на исследование препятствий для этого. Чего он боится? Каковы последствия страшных предчувствий? От кого из группы может исходить неодобрение?

Пациент никогда не должен быть наказан за самораскрытие. Одним из самых деструктивных событий, которые могут случиться в группе, является то, когда кто-то из участников использует чей-то материал, ставший ему известным во время самораскрытия, во время конфликтных ситуаций. Терапевт должен жестко вмешаться, поскольку это не только является запрещенным приемом в борьбе, но и подрывает некоторые важные групповые нормы. Это «жесткое вмешательство» может иметь много форм. Тем или иным способом он должен привлечь внимание группы к насилию над доверием. Часто я просто останавливаю, прерываю конфликт и заявляю, что в группе произошло нечто важное. Я спрашиваю атакующего участника о его чувствах в отношении инцидента, спрашиваю других об их чувствах, спрашиваю, имеют ли другие участники сходные чувства, отмечаю, как это усложнит другим дорогу к самораскрытию, и т. д. Вся другая работа в группе временно откладывается; важной является трактовка данного инцидента, подкрепляющая норму самораскрытия как не только важную, но спасительную.

Процедурные нормы. Оптимальным процедурным форматом в группе является тот, который предполагает, что общение должно быть неструктурированным, спонтанным, основанном на свободном взаимодействии. Временами группы сползают к ограничивающей интерактивной модели. Например, группа может посвятить целую встречу каждому из ее членов по очереди. Встречи могут принять такой оборот, что, например, первый, кто должен говорить, будет в течение встречи добиваться того, чтобы поставить группу в тупик, или речь пойдет о ком-то, у кого произошел самый тяжелый кризис за прошедшую неделю. Некоторые группы испытывают большие затруднения при переводе внимания с одного участника на другого, вследствие некогда возникшей нормы, согласно которой изменение темы разговора расценивается как его прерывание, а такое поведение — плохое, грубое или слишком отвергающее. В этом случае члены группы могут впасть в молчание, чувствуя, что не осмеливаются спросить самих себя о времени и к тому же не желая задавать другому участнику дополнительные вопросы, и все молча надеются, что он скоро закончит свое выступление.

Такие модели мешают развитию потенциала группы и в конечном счете приводят к ее фрустрации и смятению. Я предпочитаю обсуждать такие антитерапевтические нормы, обращая на них внимание и отмечая, что раз их создала сама группа, то она во власти поменять их. Например, я могу сказать: «Я наблюдал в течение последних четырех недель, что целая встреча посвящалась только одному человеку, и часто тому, который заговорил в тот день первым, а другие, казалось, не хотели его прерывать, молчали и, шли к такой жизни и не желаете ли вы изменить подобную практику». Такой комментарий может освободить группу; терапевт не только вслух обращает внимание на то, что другие и так понимают, но и открывает возможности для введения других процедурных норм.

Важность группы. Чем более важной считают свою группу ее члены, тем более эффективной она становится. Я считаю, идеальной позицией терапевта для пациентов является та, что участие в терапевтической группе должно считаться наиважнейшим событием в их жизни. Терапевт хорошо подготовлен, чтобы подкрепить эту веру каким-либо доступным ему способом. Если ему приходится пропускать или отменять занятие, он информирует об этом группу заранее и выражает группе свою обеспокоенность собственным отсутствием. Он пунктуально приезжает на встречи. Если он думает о группе между занятиями, он должен делиться своими мыслями с членами группы. Он поддерживает участников, когда они свидетельствуют о пользе группы для них или когда они отмечают, что думали о других ее членах в течение недели.

Чем сильнее неразрывность между встречами, тем лучше. Хорошо функционирующие группы продолжают работать в промежутках от одной встречи до другой. (Это легче сделать, если группа встречается чаще, чем раз в неделю.) Терапевт поступает правильно, если поддерживает неразрывность; более чем кто-либо еще, он является «хранителем времени», соединяющим события и коррелирующим опыты во временную матрицу группы. «Это очень напоминает то, над чем Джон работал две недели тому назад», или «Ирен, я заметил, что с тех пор, как ты и Джилл встретились друг с другом три недели тому назад, ты стала более подавленной и отстраненной. Что ты чувствуешь сейчас по отношению к Джилл?» и т. д.

Важность группы возрастает, когда участники начинают воспринимать ее как богатый резервуар информации и поддержки. Когда члены группы выражают любознательность по отношению друг к другу, я так или иначе передаю убеждение, любая информация, которую члены группы хотели бы получить о самих себе, находится в групповой комнате вместе с инструкцией, как получить ее. Таким образом, когда Кен спрашивает, не является ли он слишком доминирующим и угрожающим другим, я отвечаю: «Кен, здесь есть много людей, которые знают тебя очень хорошо. Спроси их».

События, укрепляющие связи между членами группы, повышает групповой потенциал. Это можно предсказать, когда участники вместе выходят, чтобы выпить по чашечке кофе после занятий, ведут долгие дискуссии в парке или звонят друг другу в течение недели в случае кризиса. (Такой внегрупповой контакт не защищен от возможных осложнений. Эта тема сложна, и я буду обсуждать ее детально в главе 11.)

Участники как помогающий фактор. Группа функционирует лучше, если пациенты ценят чрезвычайно необходимую помощь, которую они могут оказать друг другу. Если группа продолжает воспринимать терапевта как единственный источник помощи, значит, она терпит неудачу в достижении оптимального уровня автономности и самоуважения. Чтобы подкрепить эту норму, терапевт может обращать внимание на инциденты, демонстрирующие взаимную полезность членов группы. Он может учить участников более эффективным методам содействия друг другу. Например, после того как пациент во время встречи в течение большого отрезка времени отработал с группой, терапевт может спросить: «Рейд, можешь ли ты проанализировать произошедшее в последние сорок пять минут? Какие комментарии были наиболее полезными для тебя, а какие менее?» Или: «Виктор, я вижу, вы хотели обстоятельно поговорить об этом в группе и до сегодняшнего дня не решались. Между тем Ева помогла вам в этом. Что она сделала? И что это было сегодня, когда Бен, как мне показалось, больше открывал вам возможности, чем закрывал?» и т. д.

Поведение, подрывающее нормы взаимной помощи, не должно пройти незамеченным. Если, например, один участник бросает вызов другому касательно обсуждения третьего, замечая: «Фред, какое ты имеешь право говорить об этом с Питером? В этом отношении ты в еще худшем состоянии, чем он», я могу вмешаться, прокомментировав: «Фил, я думаю, ты получил сегодня какие-то негативные впечатления о Фреде, поступившие из другого источника. Может быть, мы должны разобраться в них, Я не могу согласиться с тобой, когда ты говоришь, что, раз Фред подобен Петеру, он не может быть полезен. На самом деле в группе справедливо как раз обратное: поскольку мы подобны друг другу, мы можем быть особенно полезными друг другу».

Сейчас многие из этих примеров поведения терапевта могут показаться нарочитыми, педантичными и даже догматичными. Их нельзя отнести ни к неосуждающим, ни к недирективным, ни к отражающим или сопереживающим комментариям, которые так типичны для поведения терапевта, когда он вовлечен в решение других аспектов своей задачи в терапевтическом

процессе. Как бы там ни было, терапевту жизненно важно обратить особое внимание, достаточно осмысленно, к своим устанавливающим нормы функциям. Это задача, которая лежит в основании и во многом обусловливает другую работу терапевта. Возможно, сейчас, однако, мы исследовали достаточно репрезентативный пример тех норм, которые необходимо установить и объединить с техниками терапевта, и сейчас время обратиться к другим базовым задачам терапевта, которые могут быть широко рассмотрены в терминах разъяснение активации и процесса здесь – и — сейчас.

 

Здесь-и-сейчас: разъяснение и активация процесса

Вступление

Главное отличие терапевтических групп, которые надеются осуществить обширные и продолжительные поведенческие и характерологические изменения, от таких групп, как «Анонимные Алкоголики», Общество Peaбилитации, группы будущих мам, группы снижения веса и других, заключается в том, что опыт терапевтических групп в значительной мер; переживается здесь – и — сейчас.

Как я уже говорил, фокусировка здесь – и — сейчас, чтобы быть эффективной, состоит из двух симбиотических рядов, каждый из которых не имеет терапевтической силы без другого. Члены группы должны фокусировать свое внимание на собственных чувствах в отношении других членов группы, терапевта и группы. Это означает, что групповая беседа не исторична: принимаются в расчет непосредственные события, происходящие во время встречи, а не происходящее где-то в других местах или имеющие место в отдаленном прошлом членов группы. Этот фокус намного облегчает развитие и появление социального микрокосма каждого члена группы; он облегчает обратную связь, катарсис, значимое самораскрытие и овладение социализирующими техниками. Группа становится более живой, и все ее члены (не только тот, кто «работает» в данной сессии) становятся интенсивно вовлеченными во встречу.

Но сосредоточенность на здесь – и — сейчас быстро достигает границ своей полезности без второй ступени, которая называется разъяснением процесса. Если сильнодействующий лечебный фактор интерперсональное влияние должен устанавливаться в процессе движения, группа должна увидеть, исследовать и понять процесс. Она должна исследовать себя, познать свои действия, переступить границы чистого опыта и посвятить себя интеграции этого опыта.

Таким образом, эффективное использование здесь – и — сейчас является дуалистичным: группа живет в здесь – и — сейчас, а также обращается к самой себе — это можно представить в виде саморефлексивной петли (см. рис. 1) — и исследует поведение здесь – и — сейчас, которое только что имело место.

Соответственно, терапевт выполняет две дискретные функции в здесь – и — сейчас: он должен вести группу в здесь – и — сейчас и формировать саморефлективную петлю (или «комментирование процесса»); много управляющих функций здесь – и — сейчас может быть разделено с членами группы, но по причинам, которые мы исследуем позже, комментирование процесса остается в большей мере задачей терапевта.

Рис. 1. Здесь – и — сейчас: саморефлексивная петля

 

Опыт здесь-и-сейчас

Определение «процесса». Термин «процесс», свободно используемый в данной книге, имеет в высшей степени специализированное значение во множестве других областей — закона, анатомии, социологии, антропологии, психоанализа и дескриптивной психиатрии. В интеракционной психотерапии «процесс» объясняет смысл соотношения межличностных трансакций. Терапевт, ориентированный на процесс, занимается не только вербальным содержанием выражений пациента, но и с «как» и «почему» этих выражений — это особенно важно, постольку «как» и «почему» объясняют некоторые аспекты отношения пациента к другим, с кем он взаимодействует. Таким образом, терапевт рассматривает метакоммуникационные аспекты сообщения: почему, имея отношения определенного характера, пациент строит сообщение в это время, обращается к данному человеку, в данной манере? Рассмотрим, например, такую ситуацию: во время лекции студент поднял руку и спросил: «Когда умер Фрейд?» Лектор ответил: «В 1938-м», имея в виду только ответ на заданный вопрос. «Но, сэр, не произошло ли это в 1939-м?» — студент задал вопрос, ответ на который он знал заранее, по причинам иного характера, чем желание получить информацию. («Вопрос не есть вопрос, если вы знаете ответ».) Мы можем предположить, что процесс взаимодействия заключался в том, что студент хотел продемонстрировать свои познания, или что он хотел унизить лектора, или выиграть у него. Нередко при установлении терапевтических групп понимание процесса осложняется; мы стремимся понять не только процесс, стоящий за простым сообщением, но также процесс, стоящий за последовательностью сообщений, сделанных пациентом или несколькими пациентами. Что говорит нам эта последовательность об отношениях между одним пациентом и другими членами группы, или между группами или альянсами участников, или между участниками и лидером, или, наконец, между группой в целом и ее главной задачей?

Некоторые клинические случаи смогут, далее, прояснить концепцию:

В начале курса групповой терапии, во время занятия, Барт, крепкий, с бульдожьим лицом студент — выпускник, воскликнул, обращаясь к группе в целом, и к Розе (простодушной, увлекающейся астрологией, девушке, косметологу), в частности, следующее: «Родительство деградирует!» Это провокационное сообщение вызвало бурную реакцию со стороны группы, все члены которой имели родителей и многие из которых сами были родителями, и последующий за этим базар израсходовал остаток сессии.

Давайте рассмотрим различные позиции, доступные терапевту и группе, с точки зрения которых можно было бы проанализировать утверждение Барта.

1. Это утверждение можно рассмотреть в контексте реального содержания. Вот что на самом деле произошло в группе: члены группы вовлекли Барта в спор — добродетель против дегуманизирующих аспектов родительства — эмоционально насыщенную, но интеллектуализированную дискуссию, которая не приблизила никого из участников к достижению терапевтических целей. Вследствие этого, группа почувствовала обескураженность и гнев на себя самих и на Барта за потерю сессионного времени.

2. С другой стороны, терапевт может рассмотреть процесс утверждения Барта с точки зрения одной из множества позиций.

а) Почему Барт напал на Розу? Какой межличностный процесс произошел между ними? На самом деле у них был тлевший неделями конфликт, и на предыдущей встрече Роза спросила, почему, если Барт так великолепен, он в свои тридцать два года все еще студент. Барт увидел в Розе существо низшего порядка, действующее подобно воспаленной гланде; однажды в ее отсутствие он назвал ее грязной кобылой.

б) Почему Барт склонен к осуждению и так нетерпим с людьми интеллектуально менее развитыми, чем он? Должен ли он всегда поддерживать свою самооценку, оставаясь на позиции берущего верх над противником или унижающего его?

в) Почему, исходя из того, что Барт был, главным образом, настроен против Розы, он высказался так неопределенно? Характерно ли это для него при выражении агрессии? Может быть, то, что никто не смеет из-за каких-то непонятных причин впрямую нападать на Розу, связано с ней самой?

г) Почему Барт, благодаря очевидно провокационному и агрессивному утверждению, поставил себя в позицию атакуемого всей группой? Хотя слова были каждый раз разными, для группы это была знакомая мелодия, как и для Барта, который и прежде много раз занимал такую позицию. Правильно ли предположение, что Барт чувствует себя наиболее комфортабельно, когда относится к окружающим подобным образом? Однажды он заявил, что всегда любил борьбу; и в самом деле он почти облизывался, когда в группе возникала ссора. Известно, что он рос в семье, которой была свойственна «боевая» атмосфера. В таком случае была ли борьба для Барта формой (возможно, единственно доступной) включенности?

д) Процесс можно рассматривать с еще более общей позиции группы в целом. Для этого необходимо проанализировать все имеющие отношение к делу события в жизни группы. В течение последних двух месяцев на встречах доминировала участница с девиантным, подрывным поведением по имени Кэйт, которая была частично глухой. За две недели до этого она покинула группу с условием сохранения за собой места, если она получит слуховой аппарат. Может быть, группа нуждалась в Кэйт, и Барт просто почувствовал востребованность роли козла отпущения? А возможно, группа через создание конфликтного климата, через стремление потратить сессионное время, дискутируя на единственную тему с отстраненной позиции, избегала открытого обсуждения собственных чувств в отношении отвергнутой ею Кэйт, или своей вины, или боязни повторить ее судьбу? А может быть, они избегали предвкушаемую опасность самораскрытия и близости? Говорила ли что-нибудь группа терапевту через Барта (и через Кэйт)? Например, на Барта могла переместиться тяжесть враждебной критики, направленная на самом деле на ко — терапевтов. Терапевты — отчужденные фигуры с растительностью на лице и склонностью к раввиноподобному осуждению, что интересно, никогда прежде не подвергались критике или конфронтации со стороны группы (хотя пациенты, в частных беседах, называли группу «группа братьев Смит!» Наверняка группа испытывала к ним сильное чувство неприязни, которое могло усилиться их неудачной попыткой поддержать Кэйт и их пассивностью в решении вопроса ухода ее из группы.

Которое из этих толкований процесса является правильным? Которое из них терапевт мог бы использовать для эффективного вмешательства? В ответе на эти вопросы не приходится сомневаться — правильным может быть любое из этих толкований или же все они вместе взятые. Они не являются взаимоисключающими; каждое из них может быть верным, наряду с остальными. У каждого перед другими существует какое-то небольшое преимущество. Проясняя каждое из них по порядку, терапевт мог бы сосредоточить внимание группы на многообразных аспектах ее функционирования. В таком случае, которому из них терапевт должен отдать свое предпочтение?

Выбор терапевта должен опираться на главное соображение — потребностях группы. Где находилась группа в тот конкретный момент? Сосредоточила ли она свое внимание на Барте из-за остаточного чувства скуки, невовлеченности и выключенности? В этом случае терапевту лучше всего было вслух задать вопрос: чего избегает группа? Он мог напомнить группе предыдущие встречи, на которых время, потраченное на дискуссии, оставляло их неудовлетворенными, или же он мог помочь одному из участников вербализовать это, задав ему вопрос о причинах его пассивности или внешней непричастности к дискуссии. Если групповые коммуникации были слишком неопределенными, он мог обратить внимание группы на неопределенность критики Барта или попросить группу помочь, прибегнув к обратной связи, прояснить, что же произошло между Бартом и Розой. Если, как в случае этой группы, произошло важное событие, которого избегали (уход Кэйт), тогда следовало специально сосредоточить на нем всеобщее внимание. Короче, терапевт должен определить, в чем, с его точки зрения, более всего нуждается группа в данный момент, и помочь ей двигаться в этом направлении.

В Т-группе начинающих клинических психологов один из ее членов, Роберт, заявил, что он искренне считает, будто некоторые, чаще всего, молчащие члены группы, ничего ему не дали. Он обратился к двум или трем участникам с вопросом, могут ли они что-то сделать с тем, чтобы помочь им принимать более интенсивное участие в занятиях. Двое из них и остальные члены группы ответили ему уничтожающей критикой. Ему напомнили, что его собственный вклад не был очень богатым, что он сам часто молчал в течение целых занятий, что он никогда по-настоящему не выражал своих эмоций в группе, т. д.

Если данные трансакции рассматривать с содержательного уровня, они загоняют в тупик: Роберт выразил свою озабоченность молчаливыми членами группы и, к своему удивлению, получил активный отпор. Если на это посмотреть с уровня процесса, произошедшее может иметь совершенно ясный смысл: члены группы были сильно вовлечены в борьбу за доминирование, и их скрытый, непроизнесенный вслух ответ Робину имел такой смысл: «Кто ты такой, чтобы указывать нам, когда говорить? Ты здесь хозяин или лидер? Если мы разрешим тебе комментировать наше молчание и предлагать решения, то мы признаем тем самым твое доминирование над нами» и т. д.

В другой группе один руководящий работник с повышенным чувством превосходства, открыл встречу, обратившись к остальным членам группы — домохозяйкам, бухгалтерам юридических фирм и владельцам магазинов — за помощью в проблеме, стоявшей перед ним: он получил указание немедленно сократить свой штат на пятьдесят процентов, — уволить двадцать из сорока работников.

Содержание проблемы было интригующим, и группа потратила сорок пять минут на обсуждение сострадательного аспекта юриспруденции: должны ли остаться наиболее компетентные люди, или нельзя ли не трогать мужчин, имеющих большую семью или тех, кто столкнется с наибольшими трудностями при поиске новой работы. Несмотря на то что большинство участников приняло живое участие в обсуждении, которое было связано с важной проблемой человеческих взаимоотношений, у терапевта возникло сильное чувство непродуктивности встречи: члены группы оставались на «безопасной» территории, и такая дискуссия могла случиться на званом обеде или на любом другом социальном мероприятии; через некоторое время стало совершенно ясно, что Кевин уже истратил допустимое для обсуждения всех аспектов данной проблемы время, и никто уже не мог предложить ему посоветовать что-то новое.

Продолжительный анализ содержания был неутешительным, и даже фрустрирующим для группы. Каким был процесс этих трансакций? Терапевт должен был изучить доступные для него данные. В течение встречи Кевин дважды назвал размер своего жалованья (которое более чем в два раза превосходило жалованье любого другого члена группы); на самом деле целью всего устроенного Кевином представления было желание того, чтобы все узнали о его влиятельности и власти. Процесс стал еще более понятным, когда терапевт припомнил, что во время предыдущих встреч этот человек безуспешно пытался установить с ним особые отношения (он принec некую техническую информацию по проективному психологическому тесту для проекта, над которым работал терапевт). Кроме того, на предварительной встрече группа выступила против Кевина из-за его непримиримых религиозных убеждений и присвоила ему ярлык «лицемера» из-за его склонности к внесемейным связям и непременной лжи. Он также получил прозвище «толстокожий» из-за своей очевидной неспособности понимать других. Одной из особенностей его группового поведения было доминирование: почти всегда он становился самой активной, центральной фигурой групповых встреч.

Имея такие сведения о процессе, терапевт мог повести себя по-разному. Он мог сосредоточиться на стремлении Кевина к престижу, оттолкнувшись от факта утраты этого престижа Кевином на последних встречах. Терапевт мог, не обвиняя Кевина, помочь ему осознать его отчаянную потребность в том, чтобы члены группы уважали его и восхищались им. В то же время нельзя было не учесть самоуничижительных аспектов его поведения; несмотря на все усилия Кевина, группа стала выражать негодование в его адрес, а временами даже презрение. Возможно также, что Кевин пытался опровергнуть свое прозвище «толстокожего», поделившись с группой (в драматическом ключе) переживанием своей личностной агонии при принятии решения об увольнении части персонала. Стиль вмешательства в такой ситуации должен зависеть от жесткости оборонительных позиций Кевина; если бы он показался закрытым или колючим, то следовало подсчитать, сколько вреда ему нанесли на предыдущих встречах. Если бы он оказался более открыт, терапевт мог спросить его напрямик, какого ответа он ожидает от окружающих. Другие терапевты могли предпочесть прервать содержательную дискуссию и спросить группу, как поступила бы группа с вопросом Кевина на прошлом занятии неделю назад. Или терапевт мог избрать иной путь — привлечь внимание к совершенно иному аспекту процесса, акцентировав очевидное желание группы разрешать Кевину становиться центром группы неделю за неделей: подтолкнув членов группы к обсуждению их реакции на монополизацию Кевина, терапевт помог бы группе начать исследование своего отношения к Кевину.

Сосредоточенность на процессе— источник эффективности группы. Фокусирование процесса — это не только одно из многих возможных процедурных направлений; напротив, это один из необходимых и общих знаменателей для всех эффективных интерактивных групп. Часто приходится слышать: «Не имеет значения, что еще можно сказать об эмпирических группах (группах терапии, группах встреч и т. д.), нельзя отрицать одного — что они эффективны, что они предлагают уникальный для участников опыт». Сосредоточенность на процессе — элемент силы этих групп; это действительно так, поскольку группы поддерживают исследование процесса, в котором они эффективно участвуют. Сосредоточенность на процессе — это одно из действительно уникальных свойств эмпирической группы; в конце концов, существует много социально санкционированных акций, выполняя которые индивид может выражать эмоции, помогать другим, давать и получать советы, признавать и проявлять сходные черты между собой и другими. Но где позволительно обсуждать сущность поведения здесь – и — сейчас, характера текущих отношений между людьми? Наверно, только во взаимоотношениях между родителями и маленькими детьми, и даже этот поток размыт. Родителям позволительна критика процесса: «Не смотри в сторону, когда я разговариваю с тобой!», или «Молчи, когда кто-то еще говорит», или «Прекрати говорить «я не знаю»». Но критика процесса среди взрослых — табуированное социальное поведение; она считается грубой, дерзкой, шокирующей, навязчивой или кокетливой. Критика существует, как правило, в контексте крайнего конфликта; и когда появляется критика, когда люди начинают высказывать критические замечания о манерах, жестах, речи, внешнем виде других людей, можно с уверенностью сказать, что это суровая стычка, а возможность примирения проблематична.

Почему так происходит? Где источники этого табу? Майлз в своем глубокомысленном эссе предлагает следующие причины избегания процесса критики в социальных отношениях: социализация тревожности, социальные нормы, страхи возмездия и поддержка власти.

Социализация тревожности. Критика процесса пробуждает детские воспоминания и тревожность, связанные с родительской критикой поведения ребенка. Родительские высказывания в отношении поведения ребенка, несмотря на выделение некоторых позитивных черт, носят, по большей части, критический характер и служат контролю над поведением ребенка и его изменением. Комментарии процесса у взрослых часто пробуждают старую, основанную на социализации тревожность и воспринимаются как критические и контролирующие.

Социальные нормы. Если бы люди почувствовали свободу в любое время комментировать поведение окружающих, социальная жизнь стала бы невыносимо неудобной, сложной и конфликтной. В основе взаимодействия взрослых лежит контракт, согласно которому львиная доля актуального поведения считается невидимой для вовлеченных в него сторон. Представитель каждой стороны действует под защитой знания о том, что его поведение не замечается (не контролируется) другими; эта безопасность обеспечивает автономию и свободу, которые были бы невозможны, если бы каждый постоянно думал о том, что другие наблюдают его поведение и готовы высказаться о нем. В переписке Фрейда и Юнга содержится блестящая иллюстрация: ближе к завершению своих отношений обе стороны так тщательно наблюдают и анализируют каждый нюанс поведения друг друга, что отношения становятся невыносимыми. Даже читатель чувствует возрастающую тревожность и зажатость и желает освобождения в конечном разрешении. Таким образом, в дарвиновском смысле табу на процесс комментирования возник и сохраняется в целях выживания необходимого взаимодействия для поддержания нашего социального порядка.

Страхи возмездия. Мы не можем следить за другим человеком или смотреть на него, уставившись. Если отношения не являются по-настоящему близкими, то такая назойливость почти всегда опасна, она провоцирует тревожность, и мы можем рассчитывать на какую-нибудь форму расплаты: нас обвинят в грубости, кокетстве или агрессивности — это определенного рода возмездие, которого мы должны ожидать. Если мы делаем выбор в пользу критики чьего-то поведения, мы должны знать, что наше видение окружающих всегда неполное; существует риск того, что наша критика процесса может быть ошибочной, она оставляет нас уязвимыми для ответной реакции других, которая таким же образом будет несправедливой. За пределами интенциональных систем, таких как терапевтическая группа, не существует форума для взаимодействующих индивидов, который мог бы помочь им проявить и откорректировать друг друга.

Поддержка власти. Критика процесса подрывает деспотичные авторитарные структуры. Консультантам организационного развития производства давно известно, что, если социальная структура открыто исследует собственную структуру и процесс, имеет место уравнение власти. Лица, обладающие большой властью, более информированы не только технически, но также обладают организационной информацией, которая позволяет им влиять и манипулировать. Они обладают навыками, позволяющими им не только достичь позиции власти, но, заняв центральное место в потоке информации, укрепить свою позицию. Чем сильнее авторитарная структура какого-либо института, тем строже меры предосторожности к открытым комментариям процесса (служба безопасности, военное ведомство, церковь). Если индивид желает поддержать позицию произвольной авторитарности, ему надлежит сдерживать развитие каких-либо правил, разрешающих осуществление ответного процесса наблюдения и критики.

 

Задачи терапевта в здесь – и — сейчас

На первой стадии сосредоточенности на здесь – и — сейчас задачей терапевта является перевод группы в здесь – и — сейчас. С помощью различных техник, многие из которых мы кратко рассмотрим, он уводит членов группы от дискуссий на посторонние темы и сосредоточивает их энергию на взаимоотношениях между ними. В начале курса занятий он тратит на эту задачу больше времени и усилий, чем на каком-либо другом этапе. С развитием группы ее члены берут на себя большую часть выполнения этой задачи, концентрация внимания на здесь – и — сейчас перестает требовать от них больших усилий и становится естественной составляющей течения групповой жизни. На самом деле, многие из норм, описанных в последнем разделе, которые терапевту необходимо установить в группе, являются нормами, способствующими развитию сосредоточенности на здесь – и — сейчас. Например, когда лидер устанавливает нормы межличностной конфронтации, эмоциональной экспрессивности, самомониторинга, определения группы как важного источника информации, он в результате подкрепляет важность здесь – и — сейчас. Постепенно участники также приходят к тому, что начинают ценить сосредоточенность на здесь – и — сейчас работать в здесь – и — сейчас, и разными способами побуждают других членов группы поступить также, как они.

Разъяснение процесса представляет собой еще одну параллельную фазу курса здесь – и — сейчас. В этом случае есть причины для того, чтобы не позволить участникам полностью разделить выполнение этой задачи с терапевтом. Человек, комментирующий процесс, занимает отстраненную позицию; к нему относятся с подозрением в духе «он не один из нас». Когда какой — нибудь участник наблюдает за происходящим в группе, другие часто выражают негодование его самонадеянностью при отделении себя от других. Если он сообщает, например, что ничего сегодня не произошло, или что группа зашла в тупик, или что ни один не раскрыл себя, или что в отношении терапевта формируются такие сильные чувства, что это грозит ему опасностью, реакция других членов предсказуема: они потребуют от него сделать что-нибудь сегодня, или раскрыть себя, или рассказать о своих чувствах к терапевту. Только терапевт относительно свободен от таких обязанностей, только он имеет право высказываться о том, что другие «работают» или что другие раскрывают себя, не допуская своего личного вмешательства в действие, о котором он сообщает свое мнение.

В течение всей жизни в группе, ее члены вовлечены в борьбу за первые места в иерархии доминирования. Временами борьба за контроль и доминирование очень сильна, в другое время — едва заметна. Но она не прекращается никогда. Некоторые откровенно борются за власть, другие делают это скрытно, третьи желают ее, но боятся отстаивать свои права, остальные же всегда занимают угодливую, подчиненную позицию. Высказывания производят впечатление позиции «над» или отстраненности от группы, обычно вызывают реакции, которые проистекают из борьбы за доминирование, а не из самого содержания сообщения. Терапевты не обладают полным иммунитетом к подобным реакциям; некоторые пациенты чрезмерно чувствительны к процессу контроля и манипулирования со стороны терапевта. Они оказываются в парадоксальном положении: обратившись к терапевту за помощью, они не в состоянии эту помощь принять из-за того, что все суждения терапевта воспринимаются ими через призму недоверия. Это действие специфической патологии некоторых пациентов (и это, конечно, хорошее зерно для терапевтического помола), но такая реакция не является универсальной и свойственной всей группе целиком.

Точно так же терапевт обладает гораздо большей свободой, чем остальные участники, хранить информацию, делать обозрения последовательностей или циклов паттернов поведения, связывать события, имевшие место в течение длительного периода времени. Он — групповой историк, только ему разрешается сохранять временную перспективу, и он остается владельцем иммунитета от обвинения в том, что отстраняется от группы, возвышается над остальными. Это терапевт держит в голове цели пациента, с которыми тот вошел в группу, и отношения между этими целями и событиями, которые постепенно в ней проявляются.

Например, между пациентами Тимом и Маржори возникли сексуальные отношения, о которых в конце концов узнала вся группа. Члены группы отреагировали по-разному, но не с таким горячим осуждением, как Диана, сорокапятилетняя «новая моралистка», которая критиковала их обоих за несоблюдение правил группы: Тима за то, что он «слишком интеллигентный, чтобы вести себя как дурак», Маржори — за «ее безответственное пренебрежение своим мужем и детьми» и «Люцифера Терапевта», который «позволил этому случиться». Терапевт в конце концов заметил, что в ее потоке гневных моралистских разоблачений не было места какой бы то ни было индивидуальности, что Марджори и Тим со всей их борьбой, сомнениями и страхами, те, кого Диана знала столько времени, в одночасье были сведены ею к безличным одномерным стереотипам. Более того, только терапевт мог вспомнить причины, по которым Диана искала терапевтической помощи и которые она выразила на первой групповой встрече: именно она искала помощи в восстановлении отношений с собственной сексуально созревающей дочерью — неуправляемой девятнадцатилетней бунтаркой, ищущей идентичности и автономии! После этого группе, а затем и самой Диане, оставался лишь шаг к миру переживаний ее дочери и к ясному пониманию всей природы борьбы между матерью и дочерью.

Когда процесс достаточно очевиден для всех членов группы, существует много возможностей прокомментировать его, но участники не могут сделать этого просто потому, что ситуация слишком «горячая», они слишком вовлечены во взаимодействие, чтобы отделять себя от него. На самом деле часто даже на расстоянии терапевт горячо переживает происходящее и сам осторожен, говоря о возмутителе общественного спокойствия.

Один начинающий терапевт вел группу подготовки больничных медсестер. Через взгляды, которыми обменивались украдкой члены группы на первой встрече, он догадался, что в группе было молчаливое, но сильное противостояние между молодыми прогрессивными медсестрами и старшими консервативными медсестрами-методистами.

Терапевт почувствовал, что проблема — глубокое проникновение в табуированную область власти и руководства в сфере медобслуживания — слишком чувствительна и потенциально взрывоопасна, если ее затронуть. Супервизор сказал ему, что в сложившейся ситуации очень важно не довести ее до взрывоопасного состояния, что группе необходимо прояснить существующее положение и что кроме него вряд ли кто-нибудь в группе сможет это сделать. На следующей встрече терапевт сделал все так, как посоветовал ему супервизор: минимизировал возможность возникновения проявляющейся оборонительной позиции; он сказал группе, что почувствовал иерархическую борьбу между начинающими медсестрами и методистами, но что он сомневался, говорить ли ему об этом, из-за страха, что начинающие медсестры станут отрицать это или набросятся на старших медсестер, а те впадут в ярость или со злости покинут группу. Его комментарий оказался в высшей степени полезным и ввел группу в открытое и конструктивное исследование жизненно важной темы.

Я не хочу сказать, что только лидер должен комментировать процесс. Как я покажу позже, другие члены группы полностью способны выполнять эту функцию; на самом деле, часто их взгляды на процесс воспринимаются группой лучше, чем мнение терапевта. При этом важно, чтобы комментатор выполнял эту функцию не для уклонения от роли пациента или отчуждения либо возвышения себя над другими членами группы.

Настало время по педагогическим соображениям выделить два фундаментальных момента: 1) подход здесь – и — сейчас является неисторическим и 2) существует четкое разграничение между опытом здесь – и — сейчас и разъяснением процесса с позиции здесь – и — сейчас.

Строго говоря, неисторический подход невозможен: каждый комментарий процесса относится к действию, уже ставшему частью прошлого. (Сартр однажды сказал: «Интроспекция в ретроспекции».) Комментирование процесса затрагивает не только поведение, которое имело место только что, оно нередко относится к поведенческим циклам или повторяемым актам, которые происходят в группе неделями или месяцами. Таким образом, прошлое группы, события, в которых члены группы принимали участие, являются частью данных, на которых основывается

комментирование процесса.

Мое ограничение неисторического подхода идет даже дальше. Как я расскажу позже в отдельном разделе, ни одна группа не может поддерживать абсолютный подход здесь – и — сейчас. Время от времени мы будем совершать экскурсы в личную историю и в актуальные жизненные ситуации. Фактически такой дискурс настолько неизбежен, что в его отсутствие возникает любопытство. Очень важно сделать акцент: решающая задача состоит не во вскрытии прошлого, не в сведении его кусков воедино и не в его понимании, но в использовании прошлого для помощи и предложений в понимании (и изменении) индивидуального способа относиться к другим в настоящем.

Разница между опытом здесь – и — сейчас и комментированием процесса не является резкой — они во многом совпадают. Например, постоянные умозаключающие комментарии («обратная связь») являются и опытом, и комментарием. Когда один участник замечает, что другой отказывается смотреть на него или что он приходит в бешенство, когда другой постоянно осуждает его, он в то же самое время комментирует процесс и вовлекает себя в аффективный здесь – и — сейчас опыт группы. Комментарий процесса подобен образующемуся кислороду — он существует очень недолго; он быстро распадается на поток группового опыта и становится частью данных, из которой будут вытекать дальнейшие комментарии процесса. Например, во время встречи в группе психического здоровья один участник начал занятие с жалобы на острое чувство депрессии и деперсонализации. Группа не стала разрабатывать тему его дисфории и вместо этого предложила ему более практический совет. Лидер прокомментировал процесс в отношении факта, что группа ушла в сторону от вопроса к этому участнику о его депрессии и деперсонализации, в результате произошло существенное повышение эмоциональной вовлеченности части группы и обнажение страхов самораскрытия. Однако вскоре после этого двое противодействующих членов стали возражать против вмешательства лидера; им показалось, что лидеру не понравилось их поведение в группе, что он критикует их и как обычно скрыто манипулирует группой, чтобы та подстроилась под его заранее подготовленное мнение о ведении занятия. Таким образом, комментарии лидера о процессе стали частью потока опыта группы, и критика лидера членами группы, вначале будучи комментированием процесса, вскоре переросла в опыт и сама стала предметом для комментария процесса, поскольку группа работает не только в отношении точных аспектов своих наблюдений, но также в отношении своей склонности делать лидеру вызов на каждом витке развития.

Резюме. Эффективное использование сосредоточенности на здесь – и — сейчас требует двух шагов: опыта здесь – и — сейчас и разъяснения процесса. (Процесс имеет отношение не к содержанию коммуникаций, а к последствиям коммуникаций в смысле характера взаимоотношений между коммуницирующими сторонами.) Комбинация этих двух шагов наполняет эмпирическую группу подобным непреодолимым потенциалом.

Существует жесткое предписание против использования комментирования процесса в повседневном социальном взаимодействии.

Терапевт имеет разные задачи на каждом этапе. Первое: он должен попытаться погрузить группу в опыт здесь – и — сейчас. Второе: он должен помочь группе наблюдать и понимать происходящий процесс.

Первый шаг становится частью структуры групповых норм, и члены группы в конечном счете начинают помогать терапевту.

Вторая задача в гораздо большей степени требует ответственности терапевта и состоит, как я коротко расскажу, из обширной и сложной классификации поведения: от обозначения единичных поведенческих актов до сопоставления нескольких актов, их комбинирования в течение времени в паттерны поведения, выделения нежелательных последствий поведенческих паттернов пациента, более сложных логически выстроенных объяснений или интерпретаций значения и мотивов такого поведения.

 

Активация здесь-и-сейчас: техники

В этом разделе я хочу описать, но не навязывать некоторые техники: каждый терапевт должен развивать техники, созвучные с его стилем. Гораздо важнее овладения новыми техниками является полное понимание стратегии и теоретических оснований, на которых должна основываться любая эффективная техника.

Я считаю, что терапевт «мыслит здесь и сейчас». Если его мышление работает в таком русле достаточно долго, он рефлекторно ведет группу в здесь – и — сейчас. Иногда я чувствую себя пастухом, сгоняющим стадо в вечно тесный загон; я перехватываю отклоняющиеся, исторические или «отвлеченные» суждения, как отбившихся от стада овец, и загоняю их обратно в стойло. Как только в группе поднимается какая-то тема, я думаю: «Как я могу отнести ее к главной задаче группы? Как я могу перевести ее в жизнь в здесь – и — сейчас?» Я делаю эти усилия постоянно и начинаю это с первого занятия группы.

Например, на первой встрече участники обычно представляются, рассказывают что-то о том, как они пришли к терапии, и, обычно с помощью терапевта, могут обсуждать свое самочувствие на тот конкретный день. Я обычно вмешиваюсь в удобный момент и отмечаю: «Много событий происходит сегодня; вы все постепенно становитесь частью группы, каждый рассказывает другим о себе. Но у меня есть ощущение, что происходит еще что-то, — вы примериваетесь друг к другу, составляете друг о друге впечатление, каждый задается вопросом, — как он будет ладить с окружающими. Предлагаю потратить некоторое время на обсуждение того, зачем каждый из нас пришел в группу».

Терапевт смещает фокус с внешнего на внутреннее, с абстрактного на конкретное, с обобщенного на личность. Если пациент описывает враждебную конфронтацию с супругом, терапевт может спросить: «Если бы вам пришлось рассердиться на кого-нибудь наподобие описанного вами, кем бы оказался этот человек в группе?» Или: «Кого в группе вы можете заранее выделить, с кем вы будете в такой же ссоре?» Если пациент сообщает, что одна из его проблем — его нечестность, или то, что он стереотипизирует людей, или что он ими манипулирует, терапевт может спросить у него: «Назовите самую большую ложь, которую вы сообщили группе до сего времени?», или «Можете ли вы описать способ, каким вы стереотипизировали кого-то из нас?», или «До какой степени вы манипулировали группой до сих пор?» Если пациент жалуется на необъяснимые вспышки гнева или суицидальные намерения, овладевающие им, терапевт подчеркивает, что для него важно сразу же сообщать группе, когда они случаются во время занятия, чтобы группа могла отследить их и связать с событиями, происходящими в группе.

Если член группы, описывая свои проблемы, говорит о собственной пассивности, подверженности влиянию других людей, терапевт может спросить, кто в группе будет оказывать на него наибольшее, а кто — наименьшее влияние. Если пациент сообщает, что группа слишком вежлива и тактична, терапевт может спросить: «Кто в группе главный миротворец и кто продвигает в группе тактичность?» Если член группы боится самораскрытия и унижений, терапевт может попросить его определить тех в группе, кто, на его взгляд, имеет наибольшее желание насмехаться над ним.

Во всех этих случаях терапевт может углубить взаимодействие, побуждая других давать ответы: «Что вы думаете о стереотипе?», «Можете ли вы вообразить себя насмехающимся над ним?», «Созвучно ли это с ощущением, что вы действительно влиятельны, рассержены, чрезмерно тактичны и т. д.?». Даже простые техники, когда пациентов просят поговорить друг с другом напрямую, используя местоимения второго, а не третьего лица, и смотреть друг другу в лицо, очень полезны.

Сказать легче, чем сделать! Эти советы не всегда применимы. Для некоторых пациентов использование таких приемов представляет реальную угрозу, и тогда терапевту, как всегда, приходится долго и упорно переживать то, что испытывает пациент. Ищите методы уменьшения ощущения угрозы. Начните с фокусирования на позитивном взаимодействии: «К кому в группе вы ощущаете наибольшее теплоту?», «Кто в группе больше всего похож на вас?» или «Видно, что в отношениях между вами и Джоном есть и позитивное, и негативное. Мне интересно, что в нем вызывает у вас наибольшую зависть? Какие стороны его личности вам труднее всего принять?». Сослагательная форма часто обеспечивает некоторую безопасность и дистанцию: «Если бы вы рассердились на кого-то в группе, кто бы это мог быть?» или «Если бы вы пошли на свидание с Альбертом (другой член группы), что бы вы испытали?».

Сопротивление имеет место в разных формах; часто оно появляется в обманчивом облике всеобщего равенства. Особенно в начале лечебного курса пациенты часто реагируют на продвижение терапевтом идеи здесь – и — сейчас заявлением, что они испытывают совершенно одинаковое отношение ко всем членам группы. Отвечая на вопрос терапевта, они объясняют, что чувствуют одинаковую теплоту ко всем участникам, или не испытывают раздражения ни к одному из них, или ощущают одинаковое влияние или угрозу со стороны всех членов группы. Не ошибайтесь на этот счет. Это все выдумки. Опираясь на собственное чувство времени, терапевт решает, когда ему повторять свои вопросы. Рано или поздно он должен помочь членам группы дифференцировать друг друга. В конце концов пациент обнаружит, что замечает в своих чувствах к некоторым членам группы даже едва заметную разницу. Такие мелкие отличия важны и часто приводят к полному погружению во взаимодействия. Я выясняю эти нюансы отношений (никто еще не говорил, что разница в чувствах должна быть колоссальной); иногда мне кажется, что участники держат в руках увеличительное стекло, через которое рассматривают эти отличия, и описывают, что они видят и чувствуют.

Если пациенты слишком боятся самораскрытия, терапевт может мягко подтолкнуть их вперед, задавая вопросы на тему метараскрытия, — раскрытия о раскрытии (см. выше). Например, если очень застенчивому, скрытному участнику другой член группы помог раскрыть некоторые из его секретов, терапевт может сказать: «Джо, что происходило в тебе, когда ты нам рассказывал все это?», или «О чем тебе было тяжелее всего сказать до сих пор?», или «Мэри попросила тебя рассказать о самом для тебя важном. Что ты почувствовал в связи с ее вопросами? Ты обрадовался этому? Вознегодовал? Ждал ли ты, что они возникнут раньше? Как мы можем узнать, когда подталкиваем вас слишком сильно и когда вы действительно хотите, чтобы мы сделали это?». Я помню один случай, который доказал пользу такого приема. Однажды в Т-группе психиатрических больных одна участница обошла всю группу, делясь своими впечатлениями о каждом из других участников. Когда она закончила, я попросил ее еще раз обойти группу, отмечая (по 10 — балльной шкале) степень ее раскрытия в отношении каждого из расчета соответствующей степени риска, через который ей приходится пройти. Второй круг ненамного, но существенно углубил ее вовлеченность в процесс.

Часто сопротивление имеет глубокие корни и достаточно изобретательно. Например, один пациент, Боб, сопротивлялся участию на уровне здесь – и — сейчас месяцами. (Не надо забывать, что «сопротивление» обычно не связано с нарушениями сознания. Оно чаще возникает из источников, далеких от сознания. Иногда задача здесь – и — сейчас настолько непривычна и неудобна для пациента, что напоминает изучение иностранного языка; до тех пор пока не достигнута максимальная концентрация, он сползает к привычному дистанцирующему способу) Типичным способом отношения Боба к группе было описание некоторых усложняющих жизнь текущих проблем. Часто проблема принимала критические пропорции, что сильно ограничивало группу. Во-первых, члены группы чувствовали себя обязанными немедленно принять участие в представленной им на рассмотрение проблеме, и, во-вторых, они должны были продвигаться в ее отношении осторожно в связи с тем, что Боб недвусмысленно информировал их, что ему понадобятся все его ресурсы, чтобы справиться с кризисом, и поэтому он не может позволить себе роскошь межличностной конфронтации. «Не создавайте сейчас проблем, я держусь из последних сил». Попытки изменить этот паттерн бывали безуспешными, и группа чувствовала себя зажатой и сбитой с толку делом Боба. Они старались угодить, когда он приходил на встречу с проблемами.

Однажды он начал занятие с типичного гамбита: после недель поиска он получил новую работу, но был убежден, что потерпит в ней неудачу, и его уволят. Группа добросовестно, но осторожно начала прояснять ситуацию. Исследование столкнулось с многочисленными хорошо знакомыми коварными препятствиями, которые заблокировали траекторию работы на поверхности проблемы. Казалось, что нет объективных данных в пользу того, что Боб потерпит неудачу на работе. Ему казалось, что, как бы то ни было, он очень сильно старается, работая по восемьдесят часов в неделю. Он настаивал, что никто из неработающих вместе с ним не сможет по достоинству оценить эти признаки: взгляды начальника, косвенные намеки, витающая вокруг него неудовлетворенность, общая атмосфера в офисе, неудачи в оправдании (возложенных на себя и нереалистичных) задач. Сверх того, Боб был крайне ненадежный наблюдатель, он всегда принижал себя и пренебрегал своими силами.

Терапевт перевел всю трансакцию на уровень здесь – и — сейчас, спросив: «Боб, как ты думаешь, какой оценки в группе ты заслуживаешь и каких окружающие?» Боб неожиданно поставил себе «два с минусом» и застолбил за собой право пребывания в группе, по меньшей мере, еще лет на восемь. Всем остальным членам группы он проставил существенно более высокие оценки. В ответ на это терапевт поставил Бобу «4» за его работу в группе и объяснил причины: Боб предан группе, постоянно посещает ее встречи, готов помогать другим, очень старается работать, несмотря на тревожность и частые депрессии. Боб посмеялся над этим; он расценил произошедшее как обман или как игру терапевта. Но терапевт оставался твердым и настаивал на своей полной серьезности. Боб стал убеждать терапевта, что тот ошибается, и перечислил свои неудачи в группе (одной из которых, по иронии судьбы, было названо избегание здесь – и — сейчас); как бы то ни было, его разногласие с терапевтом было совсем не похоже на то стойкое, часто проявляющееся тотальное доверие к терапевту. (Он часто считал несостоятельной обратную связь остальных пациентов группы, заявляя, что он не доверяет ни чьей критике, кроме критики терапевта).

Вмешательство терапевта оказалось в высшей степени полезным, оно вывело процесс самооценивания Боба из скрытых покоев, набитых кривыми зеркалами его самовосприятия, на открытую арену жизни в группе. Членам группы больше не нужно было принимать на веру пристальные взгляды и косвенные намеки босса Боба. «Босс» (терапевт) был здесь, в группе. Трансакция стала доступна группе во всей ее полноте.

Я никогда не переставал испытывать чувство благоговения перед богатыми залежами скрытых возможностей, которые существуют в каждой группе и на каждом занятии. За каждым выраженным чувством лежит невидимое и неслышимое. Как использовать эти богатства? Иногда во время длительного молчания, возникающего во время встречи, я выражаю следующую мысль: «Существует так много информации, которая сегодня смогла бы стать для нас ценной, если бы только мы смогли ее раскопать. Интересно, способны ли мы, каждый из нас, рассказать группе о некоторых мыслях, которые посетили нас во время этого молчания, когда мы обдумывали, что сказать, но не сказали». Упражнение бывает более эффективным, если терапевт сам его начнет или примет в нем участие. Например: «Во время паузы я весь издергался, мне хотелось прервать ее, не тратить время, но одновременно я ощутил раздражение, что за группу этим всегда приходится заниматься мне», или «Меня раздирает противоречивое желание вернуться к разногласиям между тобой и мной, Майк. Я чувствую себя некомфортно с этим сильным напряжением и злостью, но я пока не знаю, как помочь понять и разрешить это». Когда я чувствую, что на встрече осталось невысказанным что-то особое, я обычно успешно использую технику, подобную этой: «Сейчас шесть часов, и у нас осталось полчаса, но если представить себе, что уже шесть тридцать и вы на пути домой, то какое разочарование сегодняшней встречей вы испытаете?»

Терапевт должен помогать участникам обсуждать свои чувства о самой группе, равно как о ее членах. Например, я могу спросить новичка, как он воспринял предыдущую встречу. Если он сообщает, что она была продуктивной, я спрашиваю о наиболее и наименее продуктивных ее частях. Каждая техника направлена на оказание помощи пациенту в проникновении в интерактивный поток группы.

Многие из наблюдений терапевт может сделать только благодаря логическим заключениям. Объективная точность — это не проблема; поскольку терапевт настойчиво ведет группу от неуместного, наносного, от «тогда – и — там» к «здесь – и — сейчас», его действия являются оперативно корректными. Если группа тратит время на непродуктивном занятии, обсуждая пустые, скучные вечеринки, и терапевт вслух интересуется, не имеет ли их обсуждение косвенного отношения к текущей групповой сессии, то нет никакого способа выяснения с той или иной степенью определенности, был ли он корректен. «Корректность» в данном примере должна определяться соотносительно и прагматично. Переводя внимание группы с «тогда – и — там» на «здесь – и — сейчас», он оказывает группе услугу, — услугу, которая, постоянно повторяясь, в конечном счете приведет к результату — созданию связующей, интерактивной атмосферы, максимально благоприятной для терапии. Следуя этой модели, можно сказать, что эффективность вмешательства должна оцениваться его успехом в сосредоточенности группы на ней самой.

В соответствии с этим принципом у группы, которая сосредотачивает все свое внимание на теме плохого здоровья и чувстве вины из-за постельного режима во время болезни, можно спросить, «действительно ли группа не удивлена недавним отсутствием терапевта». Или группу, которую неожиданно посетила смерть и потери, в которой каждый член озабочен происшедшим, можно спросить, имеют ли к ним отношение также и надвигающиеся четырехнедельные летние каникулы. Одна психотерапевтическая группа в тюрьме, которую попросили провести встречу в другой комнате, позволяющей, чтобы за ними наблюдали приехавшие психиатры, начала свое занятие с продолжительной дискуссии о новых компьютерах в ФБР, которые при нажатии клавиши, в течение нескольких секунд, могут выдать полную информацию о любом человеке. Терапевт сделал полезную интерпретацию, что группа имеет дело с проблемой нахождения под наблюдением; он спросил, не рассержены ли и не разочарованы ли они им и не подозревают ли они его в том, что он, как компьютер, не беспокоится об их чувствах.

Очевидно, эти вмешательства были бы бессмысленны, если бы группа уже полностью проработала все последствия недавнего отсутствия терапевта, надвигающихся четырехнедельных летних каникул или разрешения наблюдать. Технически процедура не сильно отличается от аналитического процесса в любой традиционной психотерапии. Обнаруживая большие объемы беспорядочной информации, терапевт отбирает, подкрепляет и интерпретирует те аспекты, которые считает наиболее полезными для пациента в определенное время. Терапевт рассматривает не все сны и не все части сновидений; однако тема сновидений, которая проливает свет на отдельные вопросы и над которой пациенты легко работают, энергично поддерживается. Здесь подразумевается положение, что в конкретный момент терапевт знает самое подходящее направление для группы. Как мы видели, этому нельзя дать точного определения; самое главное здесь, что терапевт в конце концов формулирует для себя общие принципы направления помощи для группы и ее членов — это и есть именно та область, где способность быстро усваивать лечебные факторы является непременной. Часто, когда терапевт выполняет эту функцию активации, он выполниет два одновременно протекающих акта: он ведет группу в здесь-и-сейчас и в то же время прерывает поток поступающего содержания в группе. Нередко члены группы обижаются или чувствуют свою отвергнутость подобным прерыванием; терапевт должен обратиться к этим чувствам, показав, что они также являются составляющими здесь-и-сейчас. Этот момент часто осложняет терапевту процесс вмешательства. Ранее, в процессе социализации, мы приучились не прерывать, не менять резко тему разговора. Более того, в группе бывают периоды, когда каждый участник кажется захваченным обсуждаемой темой; и в таком случае, даже если терапевт убежден, что группа «не работает», ему нелегко противиться происходящему в группе. Социальные психологи, изучающие малые группы, имеют документальные свидетельства непреодолимой силы давления группы. Чтобы отстаивать позицию, противоречащую групповому консенсусу, требуется большое мужество и сильные убеждения.

Я пришел к тому, что терапевт, поставленный перед такого рода дилеммой, способен увеличить восприимчивость пациента, если выразит для группы и те и другие чувства. Например, «Мэри, я ощущаю сильное переутомление, когда ты говоришь. У меня сложилось два впечатления: одно — это то, что у тебя есть что-то очень важное и болезненное для тебя, и другое — то, что Эд (новичок) очень старается на протяжении последних нескольких занятий войти в группу, а группа этого не хочет. Такого не бывало, когда в группе появлялись другие новички. Как ты думаешь, почему сейчас это происходит?», или «Уоррен, у меня две реакции на твои слова: первая — я очень доволен, что ты чувствуешь себя в группе достаточно хорошо, чтобы участвовать в занятиях, а вторая — что группе будет сложно отреагировать на то, что ты говоришь, потому что это слишком абстрактно и далеко от твоего личного. Мне бы было гораздо интереснее, если бы ты рассказал, что произошло в тебе за прошедшие недели в группе, даже если бы ты молчал, я знаю, что ты вовлечен во многие вопросы».

Конечно, существует гораздо больше активизирующих процедур, но моей целью не является составление компендиума техник. Совсем наоборот, я описываю техники только для того, чтобы объяснить основные принципы активации здесь – и — сейчас. Эти техники, или «групповые трюки» — слуги, а не хозяева. Использовать их непродуманно, заполнять пустоту, делать группу более пестрой, молчаливо соглашаться с требованиями членов группы, что лидеры лидируют, соблазнительно, но не конструктивно для группы. При исследовании одной проблемы в энкаунтергруппе (см. главу 14) один лидер слишком сильно увлекся групповыми трюками, используя их без временных ограничений или ясной концепции своей роли в процессе изменений. Результат его группы был чрезвычайно бедным: не было ни одного члена, который бы получил существенную пользу от этого опыта.

Запомните, что одно лишь ускоренное развитие взаимодействий не является целью этих техник; если терапевт действует слишком поспешно, используя трюки для ускорения интерактивности, эмоциональной экспрессивности и облегчения самораскрытия, он упускает главное. Сопротивлению, страху, закрытости, недоверию — короче, всему, что мешает развитию удовлетворительных межличностных отношений, необходимо дать выход. Цель не в том, чтобы создать гладко функционирующую, хорошо налаженную социальную организацию, а выстроить структуру, вполне нормально функционирующую и вызывающую достаточное доверие для раскрытия социального микрокосма каждого участника. Преодоление сопротивления на пути к изменению является ключом к изменениям. Таким образом, терапевт не стремится обойти препятствия, а идет через них. (Как мы увидим в главе 14, это одно из существенных отличий между терапией и энкаунтер — группами.)

 

Разъяснение процесса: техники

Как только терапевт достигает успеха в приведении пациентов к паттерну взаимодействия здесь – и — сейчас, он должен позаботиться переводом этих взаимодействий к терапевтической выгоде. Это комплексная задача, и состоит она из нескольких стадий. Пациент должен вначале разобраться в том, что он делает вместе с другими людьми (постепенно переходя от простых актов до очень сложных паттернов, развивающихся в течение длительного промежутка времени); затем он должен оценить воздействие этого поведения на остальных; он должен понять влияние своего поведения мнение других людей о нем и, следовательно, на его самооценку; он должен решить, удовлетворен ли он собственным социальным стилем; и последнее, ему нужно помочь осуществить его желание измениться, Даже когда терапевт помогает пациенту преобразовать намерение в решение, а решение — в действие, его задача остается нерешенной. Он должен помочь пациенту закрепить изменения и спровоцировать генерализацию изменений — переход изменений пациента в группе к изменениям в более глобальном жизненном окружении.

Прохождение каждой из этих стадий терапевт может облегчить неким специфическим когнитивным вкладом, и я опишу каждый шаг в порядке очередности. Во-первых, существует несколько приоритетных базовых положений, которые я должен обсудить: как терапевт распознает процесс? Как он может помочь членам принять ориентацию на процесс? Как может терапевт повысить восприимчивость пациента к его комментариям процесса?

Распознавание процесса. Прежде чем терапевт начинает какую-либо фазу разъяснения процесса, он должен сам научиться распознавать процесс. Опытный терапевт делает это естественно и без усилий: он наблюдает групповые процессы с позиции, которая позволяет ему иметь продолженное видение процесса, лежащего в основе содержания групповой дискуссии. Он распознает процесс автоматически, он слушает не только то, что пациент рассказывает, но также и то, в связи с чем пациент это говорит.

Так, во время групповой встречи пациент Пит раскрывает много тяжелого, глубоко личного материала. Группа реагирует на сообщение Пита и в течение длительного времени слушает его, помогает ему детально отрабатывать материал и предлагает ему поддержку. Терапевт участвует во всем этом, но учитывает еще и другие соображения. Например, он может задаться вопросом: почему из всех участников именно Пит открывается первым и делает это достаточно полно? Почему Пит так часто принимает на себя роль группового пациента, которого все участники должны лечить? Почему он должен всегда показывать себя таким уязвимым? Почему сегодня? После конфликта в группе на прошлом занятии можно было ожидать, что Пит будет сердит; вместо этого, он «подставляет свою шею». Избегает ли он выражать свой гнев? И так далее.

В другой группе под конец встречи мистер Гласе, молодой, даже юный, пациент, смог на фоне эмоционального подъема впервые признаться в своих гомосексуальных наклонностях. На следующей встрече группа попросила его продолжить. Он попытался сделать это, но, почти задушенный эмоциями, зажался и засомневался. Сразу после этого с неприличной живостью миссис Плоф заполнила возникшую паузу: «У меня проблема». Миссис Плоф, сорокалетняя женщина, водитель такси, которая обратилась к терапии из-за социального одиночества и ожесточенности, продолжила обсуждение бесконечно сложной ситуации, в которую была вовлечена ее нежеланная тетка, периодически приезжающая к ней в гости. Для опытного, ориентированного на процесс терапевта фраза «У меня проблема» является вдвойне бестактной. Еще более остро, чем ее слова, поведение миссис Плоф говорило: «У меня проблема», и ее проблема проявилась в ее бесчувственности к мистеру Глассу, который после месяцев молчания в конце концов нашел в себе мужество заговорить.

Начинающему терапевту нелегко рассказать, как распознать процесс; овладение этим умением является одной из главных задач его подготовительного периода. И это бесконечная задача: на протяжении всей карьеры опытный терапевт совершенствует свою способность глубже проникать в субстрат групповой беседы. Это углубленное видение обостряет интерес терапевта к встрече. Обычно начинающие студенты, присутствующие на встречах, находят их гораздо менее значительными, сложными и интересными, чем опытный терапевт.

Существуют путеводные нити, которые могут облегчить начинающему терапевту распознавание процесса. Обратите внимание на простые невербальные, чувственно доступные данные: кто выбирает, где сесть? Какие участники садятся вместе? Кто выбирает место поближе к терапевту? Кто — подальше? Кто садится рядом с дверью? Кто приходит на встречу вовремя? Кто, как правило, опаздывает? Кто на кого смотрит, когда они говорят? Смотрит ли кто-нибудь из членов группы на терапевта, когда обращается к другому участнику? Если это так, то при обращении к другим вместо того, чтобы устанавливать контакт друг с другом, они устанавливают его с терапевтом? Посматривают ли члены группы на часы, ерзают ли на сиденьях или зевают? Отодвигаются ли кресла от стола, и выражается ли при этом в группе притворный вербальный интерес? Остаются ли одетыми куртки и пиджаки? Когда на отдельной встрече или в какой последовательности на встрече их снимают? Как быстро группа заполняет комнату? Как они покидают ее? Что можно пронаблюдать в отношении курения: кто курит и когда, в какой манере? (Бергер описал красивую, хладнокровную женщину, которая курила не в моменты напряжения, а только тогда, когда напряжение спадало настолько, что она была в состоянии зажечь сигарету и держать ее с апломбом.) Постоянная смена поз может означать дискомфорт; сгибание ноги, например, известный всем признак тревожности. Перемена в платье или ухоженности нередко отражает перемену в пациенте или в атмосфере целой группы. Первая вспышка возмущения в отношении лидера у зависимых с вкрадчивыми манерами мужчин может быть выражена сменой рубашки с галстуком на спортивную рубашку с открытой шеей. На самом деле известно, что невербальное повеление часто выражает чувства, о которых пациент еще не догадывается; терапевт через наблюдение и обучение группы замечать невербальное поведение может ускорить процесс самоизучения.

Иногда процесс проясняется, когда внимание терапевта обнаруживает не только то, для чего прозвучало сказанное, но и то, когда чем-то пренебрегают: пациентки, которые предлагают, советуют или производят обратную связь пациентам-мужчинам, но никогда другим женщинам в группе; группа, которая никогда не перечит терапевту и не задает ему вопросов; темы (секс, деньги, смерть), которые никогда не обсуждаются; пациент, которого никогда не критикуют, или пациент, кого никогда не поддерживают, — все эти упущения — составные части трансакционного процесса группы.

Физиологи обычно изучают действие гормона, устраняя выделяющую железу, которая производит его, и наблюдая изменения в лишенном поступления гормонов организме. Подобным образом в групповой терапии мы можем узнать очень многое о роли конкретного участника, наблюдая здесь – и — сейчас процесс группы в отсутствие этого человека. Например, если отсутствует агрессивный, соперничающий индивид, группа может испытать облегчение, и другие пациенты, которые чувствовали угрозу или зажатость в присутствии этого участника, могут неожиданно увеличить активность, раскрыться. Если, с другой стороны, группа зависима от отсутствующего участника, который нес бремя самораскрытия или уговаривал других членов говорить, она чувствует свою беспомощность и угрозу, когда его нет. Очень часто эти случаи проливают свет на межличностные отношения, которые прежде были полностью скрыты от членов группы, и терапевт может с пользой для дела предложить группе обсудить чувства в отношении этого участника, как во время его отсутствия, так и при нем. Точно так же богатые данные о чувствах к терапевту выдают группы в отсутствии лидера или на альтернативных встречах. Один лидер вел Т — гpyппy специалистов в области психического здоровья, состоящую из одной женщины и двенадцати мужчин. Женщина, хотя она, как правило, ставила свое кресло ближе к двери, чувствовала себя в группе сравнительно комфортно, до тех пор, пока терапевт не уехал из города и не была назначена встреча группы без лидера. На встрече группа обсуждала сексуальные опыт и чувства гораздо более откровенно, чем когда-либо до этого, и в ней зародились ужасные фантазии на тему группового изнасилования с участием группы. Она поняла, насколько присутствие терапевта поддерживало в ней чувство безопасности в отношении страха несдерживаемого сексуального неведения остальных участников и в отношении возникновения ее собственных сексуальных фантазий. (Она поняла также значение занимаемого ею кресла ближе к двери.)

Стремитесь всеми возможными способами понять в любых коммуникациях сообщения об отношениях. Ищите несоответствия между вербальным и невербальным поведением. Обращайте особое внимание на то, когда есть что-то аритмичное во взаимодействии, когда, например, интенсивность реакции кажется непропорциональной стимулирующему сообщению, или если реакция окажется «не из той оперы», или бессмысленной. В этих случаях имейте в виду несколько возможностей: например, паратаксическое искажение (реагирующий воспринимает стимулирующего нереалистично), или метакоммуникации (реагирующий реагирует не на содержание самого сообщения, а на другой уровень коммуникации), или смещенность (реагирующий реагирует не на текущую трансакцию, а на чувства, вытекающие из предыдущих трансакций).

Общее групповое напряжение. Обратимся к тому, что определенная степень напряжения всегда имеет место в каждой терапевтической группе. Возьмем, к примеру, такие виды напряжения, как борьбу за доминирование, антагонизм между сознанием взаимной поддержки и соперничества, между алчностью и самопожертвованием в стремлении помочь остальным, между желанием кого-то погрузиться в комфортный океан группы и боязнью утраты собственной прежней индивидуальности, между желанием достижений и желанием остаться в группе, между желанием помогать другим и страхом остаться забытым. Иногда эта напряженность дремлет месяцами до тех пор, пока какое-нибудь событие не пробудит ее и она не извергнется в сильнейшей экспрессии.

Терапевт не должен забывать об этой напряженности; она всегда присутствует; слабая струя топлива всегда питает скрытый мотор группового взаимодействия. Знание этой напряженности часто облегчает терапевту распознавание процесса. Например, ранее в этой главе я описал вмешательство терапевта, когда он, пытаясь перевести пациента в здесь – и — сейчас, дал ему задание оценить свою работу в группе. Вмешательство было эффективным для этого пациента, но не было лишено давления на остальную часть группы. На следующей встрече два пациента попросили терапевта прояснить несколько замечаний, которые он сделал им на предыдущей встрече. Замечания были настолько поддерживающими и настолько четко сформулированными, что терапевт был озадачен просьбой о прояснении. Более глубокое исследование показало, что эти два пациента, а позже и другие, тоже получили от терапевта оценки. В другой группе, в которой участвовали специалисты по психическому здоровью, прошедшие несколько уровней подготовки, на лидера группы произвели глубокое впечатление групповые навыки Стюарта, одного из самых молодых, неопытных членов. Лидер высказал свою догадку о том, что Стюарт — подсадной участник, что он не может быть совсем начинающим, поскольку ведет себя как ветеран с десятилетним групповым стажем работы. Такой комментарий вызвал конкурентное напряжение; группе нелегко было забыть это, и спустя месяцы этот случай периодически всплывал и гневно обсуждался. Своим комментарием терапевт отметил чело Стюарта «поцелуем смерти», после чего группа систематически критиковала и унижала его. Когда терапевт делает позитивный комментарий или оценивает какого-то участника, он способен вызвать чувства братского соперничества. Когда, как в каждом из этих двух примеров, он делает комментарий, который имеет сравнительные оценочные оттенки, он может быть уверен, что сгребет тлеющие уголья братского соперничества в большой пожар.

Борьба за доминирование различается по интенсивности на протяжении всей работы группы. Это отчетливо видно на первых занятиях группы, когда участники всеми средствами добиваются выгодного положения в группе. Как только иерархия создана, все успокаиваются, но периодически вскипают, например, когда у какого-нибудь участника по мере его оздоровления начинает расти самоутверждение и он бросает вызов установленной иерархии. Если в группу приходят новые участники, особенно агрессивные пациенты, которые «не знают своего места» и не желают относиться с уважением к правилам группы, с высокой долей вероятности можно предсказать, что на занятиях группы на какое-то время главной станет тема борьбы за доминирование. Например, в одной группе Бетти почувствовала угрозу с приходом новой, агрессивной женщины, Рены. Несколько встреч спустя, когда Бетти обсуждала важный материал, касающийся ее неспособности к самоутверждению, Рена попыталась помочь, сказав на это, что она тоже была такой, а затем продемонстрировала различные приемы, которые она использовала, чтобы преодолеть это. Рена убеждала Бетти в том, что, если она продолжит открыто говорить об этом в группе, она также обретет значительную уверенность в себе. Реакцией Бетти стала молчаливое бешенство такой продолжительности, что несколько встреч прошло, прежде чем она смогла работать, переступив через свои чувства. Не информированного наблюдателя реакция Бетти могла озадачить, но если знать о старшинстве Бетти в группе и о решительном вызове этому старшинству со стороны Рены, то ее реакция совершенно предсказуема. Вместо того чтобы ответить на предложенную Реной помощь, она отреагировала на ее метасообщение: «Я продвинулась больше тебя, я более зрелая, в большей мере осведомлена о психотерапевтическом процессе и самая влиятельная в группе, несмотря на твое давнее присутствие здесь».

Исходная задача и вторичное удовлетворение. Понятия исходной задачи, вторичного удовлетворения и динамического напряжения между ними обеспечивают терапевту средства распознавания процесса (и, как я дальше покажу, средства, раскрывающие факторы, лежащие в основании сопротивления пациента комментарию процесса).

Сперва несколько определений. Исходная задача пациента, не сложно догадаться, — это то, ради чего он изначально стал искать помощи. Он может мечтать о смягчении страданий, улучшении отношений с другими или более продуктивной и полноценной жизни.

Ситуация может быть сложнее. Иногда видение пациентом собственной исходной задачи изменяется в соответствии с прогрессом в терапии. Пациент и терапевт могут иметь сильно отличающиеся взгляды на исходную задачу первого. Я знаю пациентов, которые называли целью избавление от боли (тревожности, депрессии, бессонницы и т. д.), но имели более глубокую и более проблемную цель иного характера; например, один пациент надеялся, что благодаря терапии он станет таким благополучным, что, вооружившись выдающимся психическим здоровьем, достигнет еще большего превосходства над своими неприятелями; второй желал научиться манипулировать другими еще более эффективно. Испытание пациента реальностью может быть достаточно хорошим, чтобы хранить эти цели в тайне. Они не выдвигаются как элементы исходного «контракта», который он заключает с терапевтом, кроме того, они оказывают постоянное влияние на его работу. На самом деле, прежде чем некоторые пациенты станут способными сформулировать эгоистичную исходную задачу, они должны пройти через большую часть терапии.

Пациент в общих чертах знает, чего он хочет достичь через терапию. При помощи техник, которые мы обсуждали, терапевт в период догрупповой подготовки пациента и на первых встречах группы дает пациенту понять, чем тот должен заниматься на занятиях, если хочет решить исходную задачу. Но как только начинаются групповые встречи, начинают происходить некоторые весьма странные вещи. Множество клинических историй иллюстрируют этот парадокс.

Молодая пациентка пользовалась вниманием трех мужчин в группе. Она утаила от группы информацию о том, что ей сделали предложение, хотя ее садомазохистские отношения с женихом были для нее большой проблемой. После того как она вышла замуж, она представила мужа группе в ложном свете как пассивного неудачника, а не успешного математика. Она боялась, что мужчины в группе разглядят в нем сильного конкурента, испугаются и отвернутся от нее. Обман продолжался несколько месяцев.

Билл, молодой человек в другой группе, повел себя аналогичным образом. Он был очень заинтересован в том, чтобы обольстить женщину из группы, и старался в своем поведении проявлять мягкость и обаяние. Он скрывал свое чувство неловкости и отчаянное желание быть «крутым», свою боязнь женщин и зависть к некоторым мужчинам в группе. Он никогда не обсуждал свои неизбежные мастурбации и вуайеризм. Когда другой мужчина представил на обсуждение группы свое надменное отношение к женщинам, Билл (желая избежать соперничества) похвалил его за честность. Когда выступил другой участник, страдающий тревожностью и гомосексуальными фантазиями, Билл сознательно не стал утешать его, хотя мог оказать ему поддержку, поделившись своими похожими фантазиями. Ничто не переступило через состояние «крутизны».

Следующая пациентка направляла всю свою энергию на достижение образа сообразительного и проницательного человека. Она постоянно, часто весьма утонченно, дискутировала с терапевтом. Она с презрением отнеслась к попыткам последнего помочь ей и проявила агрессию, когда тот попытался проинтерпретировать ее поведение. Когда терапевт отрефлексировал, что она хотела заставить его почувствовать, будто он не имеет ничего ценного, чего бы он мог ей предложить, она дала самый утонченный урок, выдав, что, по-видимому, ему самому нужно присоединиться к терапевтической группе, чтобы поработать собственные проблемы.

Еще один участник наслаждался завидным положением в группе благодаря своей любовнице, великолепной художнице, чьи картины он, довольный, показывал всей группе. Она была его лицом, живым доказательством его естественного превосходства. Когда однажды она внезапно и решительно ушла от него, он был слишком унижен в глазах группы и покинул терапию.

B этих примерах есть одна общая черта: в каждом случае пациенты отдавали приоритет не исходной задаче, а вторичному удовлетворению, которое дает группа: отношения с другими участниками, имидж, который они желают спроектировать, групповая роль, в которой они выступают как самые сексуально привлекательные, самые влиятельные, самые информированные, самые старшие. Во всех этих иллюстрациях патология пациента послужила препятствием для достижения исходной цели. И разве могло произойти как-то иначе, чем то, что произошло? Разве мы не подчеркивали так часто, что пациенты, как правило, воссоздают собственные интерперсональные миры в социальном микрокосме группы? Конечно, да! Но в описанных случаях патология приняла форму, которая на базовом уровне противоречила терапии. Пациенты направили свои усилия не на лечение, а на достижение определенных форм удовлетворения в группе. Если бы это здесь – и — сейчас поведение было пригодным для изучения, если бы пациенты смогли, как это было, выйдя за пределы групповой матрицы, увидеть в более беспристрастной манере свои действия, то весь цикл стал бы целиком частью терапевтической работы. Но во всех этих случаях удовлетворение взяло верх над работой, которую следовало осуществить. Пациенты скрывали информацию, представляли себя в ложном свете, отвергали помощь терапевта и отказывались помогать другим.

Это близкий к индивидуальной терапии феномен. Много лет назад Фрейд говорил о пациенте, чье желание остаться в терапии перевешивало его желание лечиться. Индивидуальный терапевт удовлетворяет желания своего пациента в том, чтобы помочь, услышать, убаюкать. Но есть большое, качественное отличие в этом отношении между индивидуальной и групповой терапией. Формат индивидуальной терапии гораздо более ограничен; групповая ситуация предлагает огромный перечень удовлетворений. Группа, как социальный микрокосм, содержит возможности удовлетворения практически любой социальной потребности в жизни индивида. Более того, предлагаемое удовлетворение часто является обязательным: наши социальные потребности в доминировании, в восхищении, в любви, в уважении, в самом деле, очень сильны.

Верно ли, что напряжение, которое существует между исходной задачей и вторичным удовлетворением, ничто иное, как еще один красивый способ отнесения на счет известных понятий «сопротивление» и, главным образом, «отреагирование»? В том смысле, что стремление к вторичному удовлетворению препятствует терапевтической работе, оно, в общем, может быть названо сопротивлением. Но здесь существует еще один нюанс, который я хочу подчеркнуть. Сопротивление обычно связано с избеганием страданий. Первоначальный взгляд Фрейда заключался в том, что те же самые психические энергии, которые отвечают за подавление пагубного опыта, защищают вход туда, где хранится подавленный материал и отражают угрозу вопросов, которые могут потревожить этот материал и выпустить на волю первичную дисфорию. С тех пор это толкование расширилось, но оно по-прежнему подразумевает феномен защиты. Очевидно, в этом смысле в групповой терапии имеет место значительный объем сопротивления как на индивидуальном, так и на групповом уровне, как мы покажем далее. Но я хочу обратить особое внимание на изобилие возможностей вторичного удовлетворения в терапевтической группе. Часто крушение терапевтической работы в группе происходит не из-за того, что пациент тревожен и защищается, а потому, что он не хочет лишиться удовлетворения.

Часто, когда терапевт бывает сбит с толку тем, как в группе разворачиваются события, проведение границы между исходной задачей и вторичным удовлетворением полезнее всего. Если терапевт спрашивает себя: «Работает ли пациент на свою исходную задачу?», он получает устойчивую исходную точку для нового направления работы. И когда замена вторичного удовлетворения исходной задачей весьма проблематична, терапевту ничего не остается, как напомнить пациенту его исходную задачу — изначальные причины, побудившие его прийти в терапию. Тот же принцип применим к группе в целом. Можно сказать, что у группы есть исходная задача, которая состоит в установлении и исследовании всех аспектов отношения каждого участника к каждому другому участнику, к терапевту и к группе в целом. Терапевт и, позднее, члены группы могут достаточно легко почувствовать, когда группа работает, когда она занята своей исходной задачей и когда она ее избегает. Лидер может не понимать, что делает группа, но он знает, что это не приводит к развитию и познанию отношений между членами. Если терапевт достигает успеха, помогая группе идентифицировать свою задачу, тогда он должен заключить, что она активно избегается как из-за того, что задача как таковая ассоциируется с дисфорией, так и из-за некоторых форм вторичного удовлетворения, достаточно приятных, чтобы заменить собой терапевтическую работу.

Обращайтесь к вашим чувствам. Все вышесказанное ведет к распознаванию и пониманию процесса, все это полезно. Но самые важные путеводные нити, которые имеются в распоряжении терапевта, — это его собственные переживания на встрече, чувства, которым он доверяет после многократных эпизодов согласованного подтверждения на основании предыдущих сходных инцидентов из его практики групповой терапии. Опытный терапевт учится слушать свои чувства; они для него так же полезны, как микроскоп для микробиолога. Если он чувствует нетерпение, фрустрацию, скуку, замешательство, обескураженность, — любое из полного спектра чувств, доступных каждому человеку, — он воспринимает это как ценную информацию и привлекает ее к работе, если в этом есть необходимость.

Никому не нужно разбираться в своих чувствах или регулировать и передавать их четкую интерпретативную линию. Часто бывает достаточно просто выразить чувства, чтобы помочь пациенту пойти дальше. Один терапевт, например, испытал сорокапятилетнюю женщину поддельной, сбивающей с толку манерой своего поведения из-за ее слишком неустойчивого способа самопредставления. В конце он сказал: «Шарон, у меня есть несколько чувств в вашем отношении, которыми я бы хотел с вами поделиться. По вашему разговору, вы часто мне представляетесь как опытная зрелая женщина, но иногда я вижу вас как очень юного, почти неполовозрелого ребенка, пристающего с объятиями и стремлением всем понравиться. Я не думаю, что сейчас могу продвинуться в этом дальше, но мне интересно, какие струны в вас это задело?» Наблюдатель затронул некоторые очень глубокие струны пациентки и помог ей исследовать свою противоречивую сексуальную идентичность и собственное тревожное расщепление.

Нередко бывает полезно делиться ощущением собственной отверженности. Рассмотрим следующий пример из сессии терапии множественного влияния (психотерапия обучающего формата, в которой один пациент встречается с несколькими терапевтами со схожими с нормами в групповой терапии процедурными принципами).

Во время своего четвертого занятия миссис Строу, пациентка с сильной наркотической зависимостью, у которой была отмечена неспособность вступать в прямые взаимодействия с другими (проблема, исследованная группой), стала увлеченно рассуждать о собственной семье. Она бесконечно долго перечисляла имена кузенов, теток и соседей, в результате чего терапевты были изгнаны из ее мира, по крайней мере, на час.

Наконец один из присутствующих сказал, что он чувствует нетерпение, фрустрацию и свою полную отверженность. Тогда она достала блокнот из своей сумочки и стала читать то, что, по ее словам, она заготовила для группы терапевтов. Это была длинная и достаточно пугающая аллегория о ее бесцельном плавании в компании детей, пытающихся плыть с грузом на ногах, которым их снабдили взрослые, чтобы те развивали свою силу. Она взывала о помощи к людям на берегу, но они лишь заставляли ее плыть быстрее, а потом положили ее в лодку, которая была совершенно худой и полной воды. Чувствуя, что неплохо было бы отдохнуть, она понимала, что никогда не сможет научиться плавать, находясь в лодке.

Аллегория была язвительной и загадочной, но терапевты, припомнив исходную задачу группы, еще раз выразили чувства отвергнутости и фрустрации. Чтение аллегории было совершенно аутистичным действием, удерживающим их на значительном расстоянии. Затем миссис Строу сказала, что должна сообщить группе, что она тонула. Терапевт ответил, что осознал ее ощущения утопающей еще на первом занятии, и спросил, почему она решила рассказать им об этом в красивой, но очень странной манере. В несвойственной ей вспышке откровенности она ответила, что хотела возбудить их интерес к себе, показав, насколько она чувствительна и умна. Остальные отметили, что в этом не было никакой необходимости, поскольку они действительно часто думали и разговаривали о ней в перерывах между занятиями. Они почувствовали, что ее стратегия была отчасти успешной (они были заинтригованы аллегорией, которая произвела на них впечатление), но, кроме этого, она вызвала ощущение досады и отчуждения; это произошло после того, как она торжественно раскрыла не только аллегорию, но и свою потребность произвести на них впечатление. И хотя поклонники литературных упражнений должны были содрогнуться от этого намека на увольнение в ее аллегории, как и от манифестации стремления быть – значительно – более — осмотрительной, лукавя в отношениях с другими, тем не менее была продемонстрирована хорошая медицина для пациентки, которая видела райскую долину слишком часто на своем затуманенном окольном пути через мир без людей.

Чтобы реагировать на собственные чувства в терапевтическом процессе, терапевт должен быть в разумной степени уверен в уместности своих чувств. Если ответ терапевта пациенту не соответствует его чувствам, он тоже важен, но в большей мере для него самого, чем для пациента. Чем дальше от реальности реакции терапевта на пациента (по причине контрпереноса или, может быть, из-за давления личных эмоциональных проблем), тем менее полезной, фактически более антитерапевтической, будет его передача этих чувств, как если бы они являлись проблемой пациента, а не его собственной. Терапевту нужно использовать деликатный инструмент своих чувств, и ему нужно их использовать часто и спонтанно. Исключительно важно, чтобы этот инструмент был настолько достоверным и точным, насколько это возможно. Именно по этой причине я считаю, что каждый терапевт должен обрести достаточно личную психотерапию. (Подробнее об этом в главе 15.)

Помощь членам группы в овладении ориентацией в процессе. Давно известно, что наблюдения, позиции, инсайты, усвоенные индивидом благодаря его собственным усилиям, являются наиболее ценными, чем те, которые берутся у других «взаймы». Опытный лидер сопротивляется соблазну давать блестящие виртуозные интерпретации; вместо этого, он ищет методы, которые бы позволили пациентам достигнуть самопознания через их собственные усилия. По словам Фулкса: «Временами терапевт должен мудро сохранять молчание, должен быть терпеливым в отношении несовершенных знаний и ждать, когда группа достигнет понимания». Таким образом, задача терапевта заключается в том, чтобы влиять на членов группы, которые вникают и оценивают все аспекты процесса.

Многие из действий лидера по установлению норм были описаны в этой главе ранее. Например, терапевт сосредоточивается на процессе, периодически выводя участников по ту сторону здесь – и — сейчас и приглашая их рассмотреть более объективно значение недавно происшедших взаимодействий. Хотя техники варьируются, будучи зависимыми от стиля терапевта, цель этих вмешательств — включить маяк саморефлексии. Терапевт может, например, прервать группу в нужный момент, чтобы прокомментировать: «Мы потратили на сегодняшнее занятие уже половину отведенного времени, и мне интересно, что вы чувствуете в отношении пройденной половины сегодняшнего занятия?»

Вне всякого сомнения, терапевт должен понимать, в какой форме просить участников делать анализ. Он может просто сказать: «Я не совсем понимаю того, что происходит на встрече, но я замечаю некоторые занятные вещи: например, Билл слишком молчалив, Джек отодвинул свое кресло метра на полтора, Мэри последние несколько минут стреляет в меня глазами. Что вы думаете о происходящем сегодня?»

Часто необходим обзор процесса «наиболее горячих» встреч. Для терапевта важно показать, что интенсивное эмоциональное выражение дает материал для важного исследования. Иногда терапевт может разделить такую встречу на две части: экспериментальную и аналитическую. В другой раз терапевт может что-то перенести на следующее занятие; он может спросить о чувствах, которые испытывали пациенты, придя домой после предыдущей встречи, или просто поинтересоваться мыслями, пришедшими в голову с того момента.

Очевидно, терапевт обучает пациентов через моделирование собственной ориентации в процессе. Разделяя с группой при любой возможности свои взгляды на процесс, терапевт ничего не теряет и может многое получить. Иногда он может повести себя так при попытке толкования встречи: «Я заметил несколько вещей, которые произошли в течение сегодняшней встречи…» Иногда он может прибегнуть к удобному приему — поручить подытожить встречу опоздавшему ко — терапевту или участнику.

В тринадцатой главе я описываю технику, которая, в крайней форме, делает причастными пациентов к наблюдениям терапевта о процессе. Внимательно наблюдая за каждой встречей, терапевт пишет подробный отчет о встрече, куда включает непрерывный поток высказанного и невысказанного им о наблюдаемом процессе, и раздает эти отчеты пациентам перед следующей встречей. В этом подходе терапевт, несмотря на свое личное и профессиональное разоблачение, по-видимому, не теряет своей эффективности. Совсем наоборот, среди множества путей терапевтическая работа, по-видимому, должна быть помогающей. Одним из конкретных эффектов было распространение восприимчивости пациентов на групповой процесс.

Облегчение принятия пациентами процессуально-разъясняющих комментариев. Ф. Скотт Фицджеральд однажды написал: «Меня заставляли думать. Господи, как это было тяжело! Все равно, что перетаскивать огромные загадочные сундуки». При помощи терапии пациентов просят думать, перестраивать внутренний мир, исследовать последствия своего поведения. Это тяжелая работа, часто неприятная и пугающая. Мало просто обеспечивать пациентов информацией или объяснениями, терапевт должен также облегчить усвоение новой информации. Он может использовать множество стратегий, чтобы помочь пациентам в этой работе. Обращайте внимание на подачу интерпретирующих комментариев. Ни один комментарий, даже самый блестящий, не может быть оценен, если предаваемое не принимается, если пациент отвергает мнение, не вникнув в него и не исследовав. Таким образом, взаимоотношения, стиль подачи сообщения и выбор времени для этого столь же важны, сколь и содержание самого сообщения. Берегитесь категоричных или ограничивающих апелляций; они разрушительны, угрожающи и пробуждают защитные реакции. Пациенты отвергают глобальные обвинения: зависимость, нарциссизм, эксплуатация, высокомерие. На это есть свои основания, поскольку мы всегда больше, чем любой ярлык или любая комбинация ярлыков. Гораздо более приемлемо (и гораздо более справедливо) говорить о чертах и состояниях человека. Например: «Я часто чувствую, что вы очень хотите сблизиться с остальными, предлагая помощь, как это было на прошлой неделе, когда вы обратились к Мики; но в другое время, как, например, сегодня, вы представляетесь мне отчужденной, почти презрительной к другим. Что вы знаете об этой вашей стороне?»

Часто посреди острейшего группового конфликта члены группы бросают в лицо друг другу важную правдивую информацию. В этих условиях в одиночку правду не узнать, это можно сделать только с помощью агрессора, таящего в себе угрозу в отношении противника. Если человек в состоянии сделать добытую в конфликте правду доступной для потребления, терапевт должен оценить и нейтрализовать боевой пыл ссорящихся. Он может, например, обратиться к высшей инстанции (желанию пациента познать себя), или он может повысить восприимчивость, прервав обвинения. Например:

«Фэррелл, я вижу вы сейчас скомкали и приготовились выбросить все, что сказала Джэми. Вы очень ловко отметили слабость ее аргументов, но происходящее — это то, что вы (и Джэми тоже) ничего не выносите из этого для себя. Скажите, могли бы вы, на время изменив задачу, спросить себя (и позже: «Джэми, я бы хотел попросить вас проделать то же самое…»): «Есть

ли что-нибудь из сказанного Джэми, что могло бы оказаться справедливым для меня? Что задело мои внутренние струны? Могу ли я на время забыть несправедливые высказывания и остаться с правдивыми!»

Существуют устойчивые повторяющиеся паттерны, которые, если присвоить им четкое название, могут быть достаточно полезными при распознании и усвоении комментариев процесса. Эрик Берн описал, прибегнув к очень доступной и часто ироничной терминологии, подобный повторяющийся паттерн, или «игру». Для начала это бывает полезно, но, подобно любым другим «называющим» техникам, такой прием становится ограничивающим, коль скоро лидеры пытаются уместить все человеческие взаимодействия в несколько прокрустовых лож.

Иногда пациенты в минуты необычайного откровения выдают сообщение, которое может в дальнейшем обеспечить терапевта великолепным движущим средством. Успешные терапевты задерживают внимание группы на этих комментариях и хранят их для дальнейшего использования. Например, один пациент, который одновременно и гордился, и переживал из-за своей способности манипулировать группой благодаря своему шарму, во время одной встречи сказал: «Послушайте, в то время, как вы наблюдаете мою улыбку, как сейчас, я внутренне страдаю. Не дайте мне уйти с этим». Другая пациентка, тиранизирующая группу своими слезами, в один из дней заявила: «Когда я плачу, как сейчас, я сержусь, я не собираюсь развалиться на куски, поэтому перестаньте создавать мне комфортные условия, перестаньте уговаривать меня как ребенка». Эти моменты правды могут быть оценены очень высоко, если вспомнить о них в конструктивной, поддерживающей манере тогда, когда пациент закрыт и недружелюбен.

 

Комментарии процесса — теоретический обзор

Систематизацию существующей практики разъяснения процесса сделать не просто. Как может кто-то один предложить четкие, базовые ориентиры для процедуры такой сложности, такого уровня, требующей соблюдения такого деликатного подбора времени, заключающей в себе так много лингвистических нюансов? Существует соблазн уклониться от предмета обсуждения, заявив, что в этом заключается искусство психотерапии: это приходит к терапевту с опытом, он не сможет овладеть этим путем систематизации знаний. В какой-то степени я верю в это; но я также верю в то, что можно следовать новейшими путями, обеспечить клинициста общими принципами, которые повысят его образованность, не ограничив роста его мастерства.

Подход, который я избрал в этом разделе, близок подходу, использованному мною в начале этой книги для прояснения основных лечебных факторов в групповой терапии. Тогда я задал вопросы: как групповая терапия помогает пациентам? Что в групповом терапевтическом процессе является «ядром» и что «периферией»? Этот подход позволил сделать наброски множества основных лечебных факторов, и я думаю, не наложил каких-либо ограничений на выбор терапевтом методов применения этих факторов. В этом разделе я изложу материал, прибегнув к похожему стилю. Но здесь уже встанет не вопрос: «Как помогает групповая терапия?», а вопрос: «Как действие разъяснения процесса ведет к изменениям?» Несмотря на то что этот вопрос требует серьезного внимания вследствие своей сложности, в рамкax данного обсуждения нет необходимости в первоочередном рассмотрении интерпретирующей функции терапевта в ряду остальных его задач.

Во-первых, давайте рассмотрим с беспристрастной позиции весь диапазон интерпретирующих комментариев. В отношении каждого из них мы будем задавать простейший, но, по сути, фундаментальный вопрос: «Как данная интерпретация, данный процессуально — разъясняющий комментарий помогает пациенту измениться?» Такой подход, если ему постоянно следовать, приводит к открытию системы базовых операционных паттернов. Несмотря на безбрежность идеологической сложности клинических интерпретаций, все они ведут в конечном счете к очень ограниченному количеству способов, способствующих изменению. В данном разделе я опишу эти способы, но хочу подчеркнуть, что они являются продуктом системного анализа процесса; этот раздел не должен быть построен ни как рецепт, ни как схема потока интерпретаций. Как бы то ни было, я полагаю, что предложенный здесь анализ несет в себе точное и понятное представление отношений между комментированием процесса и установлением изменений и что неопытный терапевт может использовать эти базовые данные при создании собственного подхода к интерпретациям.

Давайте начнем с изучения серий комментариев процесса, которые терапевт сделал пациенту после нескольких месяцев групповой терапии.

1. Вы перебиваете меня.

2. Ваш голос напряжен и ваши кулаки сжаты.

3. Когда бы вы ни обращались ко мне, вы задаете мне вопросы.

4. Когда вы так поступаете, я чувствую свой гнев, угрозу и часто — страх.

5. Я думаю, вы догадываетесь, что соперничаете со мной и пытаетесь

6. Я заметил, что вы проделали одно и то же со всеми мужчинами в группе. Даже когда они старались помочь вам, вы отвернулись от них. Таким образом, они воспринимают вас как противника и как угрожающего.

7. В течение трех встреч, когда женщины в группе отсутствовали, вы были более контактны.

8. Я думаю, что вы настолько озабочены своей сексуальной привлекательностью для женщин, что в мужчинах вы видите только соперников. Вы лишаете себя возможности даже попытаться сблизиться с мужчиной.

9. В том, что вы постоянно нападаете на меня, есть и другая сторона. Вы часто остаетесь после занятий перекинуться со мной парой слов; вы часто смотрите на меня во время занятий. И тот сон, который вы описали три недели тому назад, о нас двоих, — борющихся, а затем падающих в объятьях на землю. Я думаю, что вы очень хотите сблизиться со мной, но в какой-то момент вы путаете близость с гомосексуальностью и продолжаете сторониться меня.

10. Вы одиноки здесь, чувствуете, что никому не нужны и некому заботиться о вас. Это отсутствие доброты питает так много ваших негативных чувств, связанных с низкой самооценкой.

11. Итак, что же произошло сейчас в группе: вы закрылись, отстранились от всех здешних мужчин. Вы довольны этим? (Вспомните, что одной из главных ваших целей, когда вы начали заниматься в группе, было понять, почему у вас нет близких друзей среди мужчин, и что-нибудь с этим сделать.)

Обратите внимание на прогрессирующую форму комментариев от наблюдения единичного акта — к описанию чувств, вызванных этим актом, к сопоставлению различных актов, к рассуждениям о намерениях и мотивах пациента, к комментариям о неудачных реакциях на его поведение, к включению большего количества данных (сны, едва заметные жесты), позволяющих делать выводы, к акцентированию сходства между его поведенческими паттернами здесь – и — сейчас и паттернами в окружающем социальном мире.

В этой прогрессирующей последовательности комментарии чем дальше, тем больше основываются на логических заключениях. Они начинаются с наблюдений за чувственными данными и, постепенно видоизменяясь, переходят к более сложным обобщениям, основанным на поведенческих последовательностях, интерперсональных паттернах, фантазиях и материале сновидений. По мере того как комментарии усложняются и поднимаются до уровня логических построений, комментирующий все больше отстраняется от других людей, короче говоря, становится терапевтом, комментирующим процесс. Члены группы обмениваются друг с другом сообщениями, похожими на те, которые стоят в начале приведенного списка, но редко прибегают к последним из указанных в списке. Между четвертым и пятым комментариями существует явный рубеж. Первые четыре сообщения проистекают из чувственного опыта комментатора. Это его восприятие; их можно обесценить или игнорировать, но их нельзя отрицать, от них никуда не деться. Пятое сообщение («Я думаю, вы догадываетесь, что соперничаете со мной и пытаетесь меня обесценить») в гораздо большей степени способно вызвать защитную реакцию и перекрыть конструктивный межличностный поток. Данный стиль комментирования навязчив; это только догадки о намерениях и мотивах, и они часто отвергаются, несмотря на отношения доверия и поддержки, установленные ранее. Если члены недавно созданной группы обмениваются многочисленными комментариями, близкими 5, вряд ли они развивают конструктивный терапевтический

климат.

Однако, как эта серия (или другие серии) комментариев процесса помогает пациентам измениться? Делая эти комментарии процесса, терапевт инициирует процесс изменений, ведя свою группу в следующей последовательности:

1. Здесь можно узнать, на что похоже ваше поведение. Через обратную связь и позже — через самонаблюдение пациент учится видеть себя так, как другие видят его.

2.Здесь можно узнать, какие чувства ваше поведение вызывает у других. Участники получают информацию о воздействии их поведения на чувства других участников.

3. Здесь можно узнать, как ваше поведение влияет на мнение других о вас. Участники узнают, как в результате их поведения другие ценят их, испытывают к ним неприязнь, находят их неприятными, уважают их, избегают их и т. д.

4. Здесь можно узнать, как ваше поведение влияет на ваше мнение о вас. Используя информацию, собранную на первых трех ступенях, пациенты вырабатывают самооценку; они судят о том, как они себя ценят и в какой мере способны нравиться. (Вспомним афоризм Салливана, что «я» — концепция во многом создается из отраженных самооценок.)

После того как эта последовательность пройдена и полностью усвоена пациентом, после того как у него возникает глубокое понимание, что его поведение не в полной мере отвечает его личным интересам, что его отношения к другим и к себе являются следствием его собственных действий, тогда он подходит к решающему моменту терапии — он вступает в предбанник изменений. Терапевт в этот момент занимает позицию готовности задать вопрос, который дает посыл реальному движению терапии. Вопрос, которому терапевт дает множество формулировок, подразумевает следующее: «Вы удовлетворены миром, который вы создали? Это то, что вы делаете ради других, ради мнения других о вас и ради вашего мнения о самом себе, — вы удовлетворены своими действиями?»

Когда звучит неизбежно отрицательный ответ, терапевт предпринимает многослойные попытки преобразовать чувство личной неудовлетворенности в решение измениться, а затем — в действие изменения. В том или другом виде интерпретирующие высказывания терапевта направлены на порождение действия изменения. Всего несколько психотерапевтов — теоретиков (Ранк, Мэй, Ариети, Фарбер) включили в свои разработки понятие «воля»; и все же, на мой взгляд, оно подразумевается в наиболее интерпретирующих системах. Внутренняя психическая сила, которая инициирует действие, которая трансформирует намерение и решение в действие, — это «воля». Воля является самым главным «надежным двигателем» в индивиде. Несмотря на то, что современная метапсихология предпочитает выделять «ненадежные двигатели» нашего поведения (неосознаваемые мотивы и влечения), трудно что-то предпринимать в отсутствие идеи «воли» в нашем понимании изменений. Мы не можем обойтись без нее под предлогом, что это слишком неясное и слишком иллюзорное понятие, и таким образом верить его черному ящику психического механизма, к которому у терапевта нет доступа.

Сознательно или несознательно любой терапевт допускает, что каждый пациент владеет внутренней способностью измениться через волевой выбор. Терапевт, используя различные стратегии и тактики, пытается довести пациента до перекрестка, где он может сделать выбор, выбор волевой, исходя из высших интересов его собственной целостности. Задачей терапевта не является ни создание воли, ни внедрение воли в пациента. Конечно, он не может так поступить. Все, что он может сделать, — помочь убрать помехи со сдерживаемой или подавленной воли пациента.

Концепция воли обеспечивает нас полезным инструментом понимания процедуры разъяснения процесса. Интерпретирующие замечания терапевта могут полностью рассматриваться с позиции — в какой мере они приближаются к воле пациента. Наиболее распространенный и простой терапевтический подход — это увещевание. «Ваше поведение, как вы уже знаете, противоречит вашим интересам. Вы не удовлетворены, это не то, что вы ищете для себя. Черт побери, изменяйтесь!» Ожидание, что пациент изменится, является просто следствием веры нравственной философии в то, что, если человек понимает, что такое хорошо (или, в глубинном смысле, в чем состоят его высшие интересы), он будет действовать в соответствии с этим. Как сказал Фома Аквинский: «Человек, постольку, поскольку действует нарочно, действует в соответствии с неким воображаемым благом». И в самом деле, для некоторых людей это знание и этот призыв достаточны для вырабатывания терапевтических изменений. Конечно же, это часто случается с индивидами, которые добились изменений в результате занятий в краткосрочной эмпирической группе. Как бы то ни было, пациентам с серьезными хроническими психопатологиями обычно требуется нечто гораздо больше. Терапевт через интерпретирующие комментарии продолжает разрабатывать один из нескольких оставшихся выборов, который поможет пациенту освободить его волю. Цель терапевта — довести пациента до той позиции, где он выбирает одну, несколько или все следующие базовые предпосылки:

1. Только я могу изменить мир, который создал я сам.

2. В изменениях нет никакой опасности.

3. Чтобы достигнуть того, что я действительно хочу, я должен измениться.

4. Я могу измениться, я сильный.

Каждая из этих предпосылок, будучи полностью принятой пациентом, может быть сильным стимулятором волевого акта. Каждый распространяет свое влияние по-своему. Хотя я буду рассматривать каждую из этих предпосылок поочередно, я не подразумеваю последовательность паттернов. Каждая, будучи зависимой от потребностей пациента и стиля терапевта, может быть эффективной независимо от других.

 

Только я могу изменить мир, который создал я сам

За простой последовательностью групповой терапии, которую я описал (видение собственного поведения и оценка его воздействия на других и на себя), стоит важное всеобъемлющее понятие, касающееся, так или иначе, каждого этапа терапевтического процесса. Это понятие ответственности, и, хотя оно редко обсуждается открыто, оно, тем не менее, вплетено в ткань большиHCTBO психотерапевтических систем. «Ответственность» имеет много значений: законное, религиозное, этическое. Я буду использовать его в том смысле, что кто-то является «ответственным за», будучи «основанием», «причиной», «автором» чего-то. Прелесть групповой терапии в том, что все рождаются заново, рождаются сообща в группе. Каждый участник стартует на равных основаниях. Каждый в глазах других (и, если терапевт делает свою работу, в собственных глазах) мало — помалу разгребает и формирует собственное жизненное пространство в группе. Каждый, в самом глубоком смысле этого понятия, является «ответственным» за это пространство и за последовательность событий, которые будут происходить с ним в группе. Однажды пациент действительно поймет это, и из этого последует, что он должен усвоить еще и то, что нельзя надеяться на изменения, если он не изменится. Другие не поменяют его за него самого, и это изменение не может произойти само собой. Он ответственен за свою прошлую и настоящую жизнь в группе (равно, как и во внешнем мире), и он также ответственен за собственное будущее.

Таким образом, терапевт помогает пациенту понять, что мир устроен, в общем, предсказуемо и последовательно, а он не то что бы не может измениться, он не хочет меняться, что он ответствен за создание собственного мира и поэтому ответствен за изменение этого мира.

 

В изменениях нет никакой опасности

Этих усилий может быть недостаточно. Терапевт может тянуть свой лечебный канат и узнавать, что пациент, даже если он просвещен, по-прежнему не делает никакого заметного терапевтического продвижения. Поэтому терапевт пытается применить дополнительный терапевтический рычаг. Он помогает пациенту увидеть парадокс, что тот продолжает действовать против своих базовых интересов. Прибегая к различным формулировкам, терапевт начинает интересоваться: «Как же так? Почему же вы продолжаете разрушать себя?»

Обычный способ рассуждений в ответ на «Как же так?» — это допустить, что существуют препятствия для осуществления пациентом своего волевого выбора, препятствия, которые не дают пациенту увидеть сколько-нибудь серьезные альтернативы своему поведению. Наличие препятствий подразумевается в общем смысле; терапевт прибегает к допущению «как будто»: «Вы ведете себя, как будто чувствуете, что существует некая серьезная опасность, с которой вы столкнетесь, если будете меняться. Вы боитесь вести себя по-другому, чтобы не столкнуться с неким несчастьем». Терапевт помогает пациенту понять природу воображаемой опасности и затем продолжает при помощи разнообразных способов обезвреживать эти страхи, демонстрировать их нереальность.

В качестве союзника может привлекаться разум пациента; процесс идентификации и развенчания воображаемых опасностей может сам по себе обеспечить пациента возможностью понять, насколько его страхи далеки от реальности. Другой подход — это побуждать пациента продуманно и постепенно производить действия, которых он опасается, в группе. Воображаемые несчастья, конечно, не случаются, и страх постепенно проходит. Например, пациент может избегать любого агрессивного поведения, потому что на самом глубинном уровне опасается, что обладает резервуаром со смертоносной яростью, и поэтому должен быть постоянно начеку, чтобы это хранилище не вскрылось и чтобы в конечном счете он не получил возмездия от окружающих. Терапевт помогает пациенту в малых дозах выражать в группе агрессию: свое неудовольствие тем, что его прервали, свое раздражение на тех, кто как правило, опаздывает, свой гнев на терапевта за необходимость платить ему и т. д. Постепенно пациент становится более открытым в отношениях с другими участниками и развенчивает свой образ изгоя и одержимого животного. Несмотря на отличие в терминологии, это в точности тот же метод изменения, который используется в десенсибилизации — ведущей технике бихевиоральной терапии.

 

Чтобы достигнуть того, что я действительно хочу, я должен измениться

Другой объясняющий подход, который многие терапевты используют для работы с парадоксальным положением, когда пациент упорствует в своем поведении, препятствующем его высшим интересам, касается вознаграждений его актуального поведения. Хотя поведение пациента делает невозможным удовлетворение многих его зрелых потребностей и целей, в то же время оно удовлетворяет другой тип потребностей и целей. Другими словами, пациент имеет конфликтующие мотивы, которые нельзя удовлетворить одновременно. Например, пациент может хотеть быть способным устанавливать зрелые гетеросексуальные отношения, но с другого, часто подсознательного уровня, он может желать, чтобы о нем заботились, без конца утешали, стремится смягчить страх кастрации путем идентификации с матерью или, если использовать другую терминологию, укрыться от пугающей свободы взрослости.

Очевидно, что он не может удовлетворить оба набора желаний: он не может устанавливать зрелые гетеросексуальные отношения с женщиной, если одновременно с этим заявляет (и значительно более вызывающе): «Заботься обо мне, защищай меня, корми меня, позволь мне быть частью тебя».

Терапевт пытается прояснить это пациенту: «Ваше поведение имеет смысл, если мы допустим, что вы хотите удовлетворять более глубинные, более примитивные, более инфантильные потребности». Он старается помочь пациенту понять природу его конфликтующих желаний, сделать между ними выбор, чтобы отделаться от тех, которые не могут быть удовлетворены кроме как ценой его целостности и автономии. Однажды пациент понимает, в чем он «на самом деле» нуждается (как взрослый) и что его поведение пока удовлетворяет потребности, препятствующие сделанному выбору, замедляющие его развитие. Он постепенно приходит к заключению: «Чтобы достигнуть того, что я действительно хочу, я должен измениться».

 

Я могу измениться, я сильный

Возможно, главный терапевтический подход к вопросу «Как же так?» («Почему же вы действуете вопреки своим высшим интересам?») это выдвинуть предположение, объясняя смысл поведения пациента. В сущности, терапевт прибегает к речевому построению наподобие: «Вы ведете себя так, потому что…», и это «потому что» обычно вовлекает мотивационный фактор, который лежит за пределами осознавания пациента. Справедливости ради нужно отметить, что предшествующие две категории я тоже рассматривал как предпочитаемые объяснения, но, если говорить коротко, во всех этих подходах цели объяснения совершенно разные.

Какой тип объяснения терапевт предлагает пациенту? И какие объяснения являются правильными, а какие ошибочными? Которое из них «глубокое»? Которое «поверхностное»? Именно на этом перекрестке возникают громадные метапсихологические расхождения, поскольку характер объяснений терапевта становится функцией идеологической школы, которой он принадлежит. Я думаю, мы можем обойти великий идеологический спор, удерживая пристальный взгляд на функции интерпретации, на отношении между объяснением и конечным продуктом — изменением. В конце концов, нашей целью является изменение. Самопознание, выведение в сознание вытесненного, анализ переноса и самоактуализация — все это полезные и прогрессивные устремления, все они имеют отношение к изменениям, предшествуют изменениям, сопровождают изменения, но не являются синонимами изменений.

Объяснение обеспечивает нас системой, при помощи которой мы можем привести события в нашей жизни в порядок нескольких типов согласованных и предсказуемых паттернов. Для того чтобы дать чему-то название, найти этому место в логической (или паралогической) причинной связи, необходимо столкнуться с этим, как с чем-то подконтрольным для нас. Наше поведение или наш внутренний пугающий, смутный опыт больше не бесконтрольны; вместо этого мы ведем себя (или имеем определенный внутренний опыт), потому что… «Потому что» предлагает нам власть (или ощущение власти, которое, феноменогически, равносильно власти). Оно предлагает нам свободу и возможность. Так как мы движемся от позиции мотивированных неизвестными силами к позиции идентичности и контроля над ними, мы движемся от пассивной, реактивной позиции к активной, действующей, изменяющей позиции.

Если мы примем за основу предпосылку, что главная функция объяснения в психотерапии — обеспечить пациента ощущением личной власти, тогда ценность объяснения может измеряться этим критерием. В той мере, в какой объяснение причин позволяет ощутить силу, оно является правильным, корректным или «истинным». Такое определение «истины» совершенно относительно и прагматично. Из этого следует, что ни одна объяснительная система не обладает гегемонией или исключительными правами; ни одна система не является более правильной, более основательной или более «глубокой» (и поэтому лучшей), чем другие. Терапевты могут предложить пациенту любое из возможных толкований для прояснения того или иного материала; каждое может быть подано в своей оболочке и каждое может быть «истинным». Фрейдовское, саливановское, хорнианское, экзистенциальное, трансакционное и адлерианское толкования — все они одновременно могут быть истинными. Ни одно из них, хотя горячие сторонники и утверждают обратное, не имеет исключительных прав на истину. В конце концов, все они основывются на воображаемых «как будто» -структурах. Все они говорят: «Вы ведете себя (или чувствуете), как будто то и то было правдой». Суперэго, ид, эго, архетипы, маскулинный протест, эго — состояния родителя, ребенка и взрослого — ни одна из этих реалий не существует; все они фикции, все представляют собой психологические конструкты, созданные для нашего семантического комфорта. Они оправдывают свое существование только достоинством объясняющей силы.

Означает ли это, что мы оставляем свои попытки создать точные, значимые интерпретации? Вовсе нет. Просто мы осознаем цели и функции интерпретации. Некоторые интерпретации могут превосходить другие не потому, что они «глубже», а потому, что они имеют больше объясняющей силы, более правдоподобны, обеспечивают большей властью, и поэтому более полезны. Очевидно, объяснения должны быть сшиты по меркам реципиента; вообще, они более эффективны, если заставляют понять, если логически подкреплены доказательной аргументацией, если опираются на эмпирические наблюдения, если созвучны с понятийным аппаратом пациента, если «воспринимаются» как справедливые, если они так или иначе «ладят» с внутренним опытом пациента и обобщаемы настолько, чтобы быть применимыми ко многим аналогичным ситуациям в жизни пациента. Интерпретации высшего порядка предлагают новое объяснение пациенту некоторых крупномасштабных паттернов поведения (в противоположность единичным свойствам или действиям). Новизна объяснения терапевта проистекает из его необычного понятийного аппарата, который позволяет ему обобщать данные о пациенте и его индивидуальности; в самом деле, часто данные являются материалом, который трудно заметить самому пациенту или который находится за пределами его осознания.

Будучи под давлением, до какой степени я готов отстаивать этот относительный тезис? Когда я представляю эту позицию студентам, они реагируют приблизительно следующими вопросами: означает ли это, что астрологическое толкование также имеет право на существование в психотерапии? Такие вопросы ставят меня в затруднительное положение, но я вынужден отвечать утвердительно. Если астрологическое, шаманское или магическое объяснение усиливает ощущение власти и ведет к внутренним личностным изменениям, это объяснение имеет право на существование. Есть много данных, полученных в кросскультурных психиатрических исследованиях, которые поддерживают это мнение; объяснение должно содержать ценности и соответствовать понятийному аппарату человеческого сообщества, в котором живет пациент. В более примитивных культурах часто приемлемыми являются только магическое или религиозное объяснения, а следовательно, они являются ценными и эффективными.

Интерпретация, даже наиболее изящная, бесполезна для пациента, который ее не воспринимает. Терапевт должен постараться рассмотреть кое — что из собственных данных вместе с пациентом и представить ему ясное объяснение. (Если он не может понять объяснений, значит, терапевт сам не понимает их; а не потому что, как считают некоторые, терапевт обращается непосредственно к подсознанию пациента.)

Не ждите всегда, что пациент примет объяснение. Иногда он должен прослушать одну и ту же интерпретацию много раз, прежде чем в один прекрасный день она в нем отзовется. Почему именно в этот день? Возможно, пациент получает необходимые подкрепляющие факты из каких-то новых событий или из фантазий и снов в качестве ранее неосознаваемого материала. Иногда пациент слышит интерпретацию от другого участника и принимает ее, несмотря на то, что из уст терапевта эту же интерпретацию он не принимал. (Пациенты явно способны интерпретировать с такой же пользой, как те терапевты и вообще другие участники, которые достаточно восприимчивы для таких интерпретаций, при условии, что другие участники признают роль пациента и не предлагают интерпретации ради обретения престижа, власти или положения фаворита в глазах лидера).

В конце концов, интерпретация находит иногда отклик у пациента, если взаимосвязь между ним и терапевтом просто является прямой. Вспомните, что реакция пациента на терапевта исходит из нескольких уровней. Пациент слышит слова терапевта как будто сквозь кодирующую систему, которая в соответствии со степенью тяжести его патологии скрывает содержание интерпретации и увеличивает его идиосинкразическое видение процесса, как — то: интерпретатор пытается его контролировать, чтобы показать свое превосходство над ним, чтобы поймать его в ловушку, чтобы выразить свое неодобрение, и так далее. Если отношения терапевта и пациента в чем — то нарушены, эти соображения становятся превалирующими, и тогда даже самая безупречная интерпретация не достигнет цели; интерпретация становится максимально эффективной, когда она передается в условиях приятия и доверия. Для более подробного обсуждения типов эффективных интерпретаций нет возможности; чтобы это сделать, потребуется описать огромное количество объясняющих школ. Как бы там ни было, существуют три достойных почитания понятия, настолько прочно связываемые с интерпретацией, что заслуживают здесь специального рассмотрения. Это использование прошлого, интерпретация групповой массы и перенос. К использованию прошлого я обращусь сейчас, к интерпретации групповой массы во второй части пятой главы. Так много интерпретирующих систем вращается вокруг оси переноса (в самом деле, традиционный анализ указывает, что эффективной может быть только интерпретация переноса), что теме переноса и прозрачности я посвящу целую главу.

 

Использование прошлого

Объяснение слишком часто путают с изучением происхождения. Мы уже обсуждали, что объяснительная система может успешно постулировать «причину» поведения с любой из многочисленных позиций. Многие терапевты по — прежнему продолжают верить, что для того, чтобы найти «реальные», «глубинные» причины поведения, необходимо обратиться к прошлому. Эту позицию твердо отстаивал Фрейд, признанный психосоциальный археолог. К концу жизни Фрейд не утратил веру в объяснительную силу первичных (самых ранних) событий, не отступил от своего убеждения, что успешная терапия зависит от разработки самых ранних пластов жизненных воспоминаний.

Сильные и неосознаваемые факторы, влияющие на наше поведение никоим образом не ограничиваются прошлым. Как я покажу, будущее также является важной детерминантой нашего поведения. В дополнение к прошлому и будущему в сиюминутном настоящем существует сфера неосознаваемых сил, которые постоянно влияют на наши чувства и действия. Прошлое может воздействовать на наше поведение через пути, всецело описанные в традиционном фрейдовском психоанализе и теории научения (странная брачная парочка!). Как бы то ни было, «еще не» будущее является не менее сильной детерминантой поведения, и концепция детерминизма будущего вполне способна постоять за себя. Внутренне мы все время к чему-то стремимся, к идеальному «я», ко множеству целей, за которые боремся. Эти факторы, как осознаваемые, так и неосознаваемые, целиком возводятся в будущее и основательно влияют на наше поведение. Быть отрезанным от будущего чрезвычайно неприятно: люди утрачивают целеустремленность или смысл жизни и испытывают глубокую эмоциональную анестезию или депрессию, безнадежное отчаяние. Естественно, знание нашей судьбы, нашего старения и, в конечном счете, смерти глубоко влияет на наше поведение и наш внутренний опыт. Хотя мы обычно не думаем о них, пугающие случайности нашего существования воздействуют на нас без конца. Мы пытаемся гнать их от себя, отвлекая себя многочисленными делами, или пытаемся победить смерть верой в жизнь после жизни, или боремся за символическое бессмертие в образе потомства, материальных памятников и творческого выражения.

Галилеево понятие причинности, которое выделяет значимость силового поля настоящего, имеет большой объясняющий потенциал. Мы пробираемся сквозь пространство, и на нашу поведенческую траекторию влияют не только природа и направление изначального толчка, а также характер цели, влекущей нас за собой. Но на нее тоже влияет все силовое поле настоящего, воздействующее на поведенческую траекторию. Таким образом, объяснение вытекает из исследования концентрических кругов сознательных и бессознательных мотивов, окружающих наших пациентов. Приведу только один пример: пациенты могут иметь потребность спорить, которая перекрывает пласт желаний зависимости, не проявляющейся из-за ожидания отвержения. Заметим, что у нас нет необходимости задаваться вопросом: «Как он дошел до такой зависимости?» Не нужно задействовать прошлое в объяснении потребности пациента спорить, будущее (ожидание, что его отвергнут) играет более центральную роль в интерпретации.

Клинический пример интерпретации, основанной на этой модели силового поля настоящего, произошел в группе, в которой две пациентки, Стефани и Луиза, выражали сильные сексуальные чувства к терапевту группы, мужчине. (Обе они, кстати, жаловались главным образом на мазохистский характер сексуального удовлетворения.) На одном из занятий они обсуждали ясное содержание своих сексуальных фантазий, включающих и его. Стефани представила, что ее мужа убили, а с ней произошел психотический срыв, терапевт ее госпитализировал и лично кормит, баюкает и ласкает, удовлетворяя все ее телесные потребности. У Луизы был другой фантазийный ряд. Она поинтересовалась, хорошо ли заботятся о терапевте дома. Она часто воображала, что что-то случилось с его женой и она заботится о нем, убирается в его доме и готовит ему еду. Похожее «половое» влечение (которое, как показывают фантазии, не было сексуально — генитальным) имело для Стефани и Луизы очень разный «подтекст». Терапевт обратил внимание Стефани на то, что она на протяжении всего группового курса страдала частыми физическими недомоганиями или тяжелыми психическими рецидивами. Она объяснила, что в глубине души ей казалось, будто она может добиться любви от членов группы только как жертва. Однако это никогда не срабатывало. Она никогда не добивалась той любви, которой хотела; гораздо чаще она обескураживала и фрустрировала других. Важнее всего было то, что в то время, пока ее поведение заставляло ее стыдиться, она не могла себе нравиться. Он подчеркнул, что для нее имеет решающее значение изменить этот паттерн, так как он действует на нее разрушительно: она боится улучшения, так как чувствует, что это повлечет неизбежную потерю любви и заботы. В своих комментариях к Луизе терапевт сопоставил несколько аспектов ее поведения; она всегда унижала себя, отказывалась от своих прав и всегда жаловалась, что не могла заинтересовать собой мужчин. Ее фантазии проявили ее мотивы: если бы она могла в достаточной мере пожертвовать собой, если бы она могла сделать терапевта своим должником, то тогда она бы в порядке ответного шага получила бы ту любовь, к которой стремилась. Однако ее поиски любви также не оправдались. Ее вечное желание понравиться, ее страх самоутверждения, ее продолжительное самопожертвование вели только к тому, что она выглядела глупой и бесцветной в глазах тех, кому хотела нравиться больше всего. Луиза, подобно Стефани, попала в порочный круг, который сама же сотворила: чем больше неудач она терпела в поисках любви, тем более неистово она повторяла тот же саморазрушающий паттерн — единственную модель поведения, которую она знала или осмеливалась воплощать.

Эти интерпретации предложили два объяснения для сходных поведенческих моделей: «половое» влечение к терапевту. Было показано два разных динамичных пути к мазохизму. В каждом случае терапевт собрал воедино несколько аспектов группового поведения пациенток, равно как и их фантазийный материал, и пришел к заключению, что, если сделать определенные допущения (что Стефани действовала, как будто бы она могла добиться любви терапевта, предлагая себя как тяжелобольную; что Луиза действовала, как будто бы она могла добиться его любви, обслуживая его, чтобы поставить в положение должника), тогда остальное поведение тоже «имело смысл». Обе интерпретации были сильными и имели существенное воздействие на поведение в будущем. Вопросы: «Как вы пришли к этому? Что произошло в вашем детстве, что повлияло на создание этого паттерна?» не задавались. Вместо этого, в обоих случаях речь шла о существующих сейчас, в настоящем, концентрических паттернах: поиск любви, убеждение, что ее можно добиться только определенными способами, жертва автономией, чувство стыда, как следствие, последующий рост потребности в знаках любви и т. д.

Объяснения, базирующиеся на отдаленном прошлом, связаны с труднопреодолимой проблемой: они содержат внутри себя семена терапевтического отчаяния. Чрезвычайно парадоксально: если мы всецело обусловлены прошлым, откуда появляется возможность измениться? Как это заметно в одной из последних работ Фрейда «Конечный и бесконечный анализ», бескомпромиссное детерминистское видение человека привело его к гордиеву узлу.

Прошлое не в большей мере определяет настоящее и будущее, чем оно определяется ими. «Реальное» прошлое существует для каждого из нас только постольку, поскольку мы констатируем его в настоящем на фоне будущего. Франк напоминает нам, что пациенты, даже в длительной терапии, припоминают только несущественные фрагменты своего прошлого опыта и могут выборочно вспомнить и синтезировать прошлое так, чтобы достичь согласования с их настоящим взглядом на самих себя. (Гоффман предлагает термин «апология» для такой реконструкции прошлого.) Поскольку пациент через терапию изменяет настоящий образ самого себя, он может переустроить или заново собрать свое прошлое; например, он может вспомнить давно забытые позитивные переживания со своими родителями. Он может гуманизировать их, а не воспринимать с позиции солипсизма (как фигуры, которые существовали ради того, чтобы обслуживать его) и начать их понимать как измученных, желающих добра людей, борющихся с теми же стрессогенными человеческими условиями, что и он сам. Когда кто-то реконституирует прошлое, новое прошлое может оказывать дальнейшее влияние на его самооценку; как бы то ни было, самое главное, что это переустройство прошлого, а не просто его раскопки.

Если объяснения не должны строиться с позиции изучения происхождения и если наиболее эффективным является неисторическая сосредоточенность группы, сосредоточенность на здесь – и — сейчас, не означает ли это, что в групповом терапевтическом процессе прошлое не играет никакой роли? Вовсе нет! Прошлое часто навещает группу и является еще более навязчивым визитером во внутреннем мире каждого члена группы в течение курса терапии. Нередко, например, прошлое играет важную роль в развитии групповой сплоченности, расширяя межличностное понимание и приятие. Прошлое часто бесценно в разрешении конфликтов. Взять, например, двух членов, сцепившихся в кажущейся неразрешимой борьбе, каждый из которых считает большинство качеств другого невыносимыми. Часто полное понимание корней происходящего и путей, по которым они дошли до своих конкретных воззрений, смягчает борьбу. Царственного вида человек, излучающий высокомерие и снисходительность, может неожиданно оказаться понимающим, даже обаятельным после того, как станет известно о его родителях — иммигрантах и его отчаянной борьбе с нищетой в трущобах детства. Для людей становится благом, когда другие участники узнают о них все и полностью их принимают; знание процесса становления другого — богатое и часто необходимое дополнение к знакомству с личностью.

Абсолютная неисторическая сосредоточенность в процессе взаимодействия на «здесь – и — сейчас» никогда недостижима. Будущие ожидания, и пугающие, и желанные, прошлое и текущий опыт — все это сплетается меж собой в человеческих рассуждениях. Часто опущение прошлого или чьей-то текущей внешней жизни является важным групповым материалом. Какой-то пациент часто говорит о своем отце, но никогда — о матери, или он никогда не упоминает своих детей в группе и на самом деле слабо вписывается в роль мужа или родителя, или он никогда не рассказывает об изменениях в своих отношений с другими людьми. Каждое из этих опущений проливает свет на актуальный мир переживаний пациента. То, что значимо, то выделяется; прошлое — служит, а не властвует. Важно именно то, что это объясняет актуальную реальность пациента, когда он раскрывает себя в отношениях с другими членами группы. Как говорил Райкрофт: «Правильнее будет сказать, что аналитик совершает экскурс в исторические исследования, чтобы понять что-то, что мешает его общению с пациентом в настоящем (точно так же, как переводчик может обратиться к истории, чтобы прояснить скрытый текст), чем говорить, что он контактирует с пациентом для того, чтобы получить доступ к биографическим сведениям».

Разработка прошлого в этом ключе требует привлечения техники воспоминаний, отличающейся от той, которая применяется в индивидуальной терапии. Вместо систематических скрупулезных исторических обзоров терапевт периодически пытается овладеть секторным анализом, в котором исследует развитие некоторых особых интерперсональных позиций. Таким образом, множество других аспектов прошлого пациента остаются вне обсуждения. Нисколько не удивительно, когда, например, завершив курс очень успешной терапии, групповые терапевты при этом так и не знакомятся с такими важными аспектами детской жизни пациента, как школьная история, физические болезни, совместная с родителями жизнь, переезды и т. д.

Открытое упоминание прошлого в групповой терапии не является точным отражением соображений о прошлом, которые рождаются внутри каждого пациента в течение терапии. Интенсивная сосредоточенность на отношениях между участниками, конечно, не имеет своей целью формирование длительных отношений между членами группы. Вместо этого, происходит подготовка, генеральная репетиция работы, которая будет проведена с по-настоящему важными персонами в его жизни. В конце терапии пациенты очень часто сообщают о важных дополнительных улучшениях во взаимоотношениях, которые редко открыто обсуждались в группе; многие из них, конечно, касаются членов семьи, с которыми у них сложились отношения корнями уходящие в далекое прошлое. Итак, прошлое является частью рабочего процесса, чаще скрытого, чем явного, терапевт должен осознавать эту умалчиваемую важную домашнюю работу. Он не использует групповые встречи для этого назначения, потому что не может позволить себе жертвовать терапевтической силой, которая вытекает из взаимоактивной сосредоточенности на здесь – и — сейчас.

 

Группа как организм. Комментарий процесса

Здесь будет обсуждаться особый тип разъяснения процесса. Некоторые лидеры преимущественно или полностью сосредоточиваются на феномене групповой массы. Они обращаются в своих утверждениях к таким понятиям, как «группа», или «мы», или «все мы»; они пытаются прояснить связь между группой как неким организмом и его главной задачей (исследование межличностных, включая терапевта, отношений в группе), или между группой и ее членами, подгруппой, лидером, или какой-то их комбинацией. Например, обратимся еще раз к описанному выше инциденту на тему «родительской деградации». В этом инциденте у терапевта было много вариантов выбора комментария процесса, некоторые из которых были объяснениями с позиции групповой массы. Он мог, например, поднять вопрос, нужен ли группе козел отпущения, и взял ли Билл на себя эту роль, когда Кэйт ушла; верно ли, что группа активно избегала важного вопроса, — своей виноватой удовлетворенности и страха в связи с уходом Кэйт.

Повсюду в тексте я вставлял комментарии, относящиеся к феномену групповой массы: например, задачи терапевта в конструировании социальных систем, установка норм, роль девиантных персонажей, поиск козла отпущения, эмоциональная заразительность, ролевое впитывание, образование подгрупп, групповая сплоченность, групповое давление, регрессивная зависимость, поощряемая групповым членством, групповая реакция на уход одних участников и приход других новичков, отсутствие лидера и т. д. Нет сомнений в важности феноменов группового уровня. Все групповые лидеры согласны с тем, что существуют внутренние силы в группe, которые оказывают существенное влияние на поведение; в группе люди ведут себя совсем иначе, чем в диадах (это один из факторов, который осложняет групповой отбор). Существует повсеместное единство мнений, что поведение индивида не может быть понято до конца без оценки его окружающими.

У лидеров нет единого мнения насчет применения этого знания в групповом терапевтическом процессе. Разногласия между лидерами, ориентированными на групповой процесс, и лидерами, придерживающимися интерперсональной позиции, стали более резкими и более полярными. Многие лидеры — например, Тавистокская школа, о которой я коротко расскажу, — настаивают, что каждое сообщение лидера состоит (или содержит) из интерпретации с позиции групповой массы. Вопрос достаточно спорный, чтобы требовать детальной дискуссии.

 

Рациональное обоснование комментария процесса с позиции групповой массы

Я начну с прояснения собственной позиции. В терапевтическом курсе терапевт постоянно использует феномены группового уровня: многие из главных лечебных факторов, таких как сплоченность, относятся к достояниям группового движения. Однако из этого не следует, что лидер должен делать комментарии группового уровня. Я поддерживаю терапевтическое вмешательство с позиции групповой массы только в малом проценте случаев. Группе надо помогать развивать сплоченность разными путями, начиная с отбора и подготовки пациентов. Терапевт может, например, подкреплять самораскрытие, поддерживать участников, рассказывающих группе свои сновидения, разъяснять, как групповые цели смыкаются с индивидуальными или побуждают выражение как позитивных, так и негативных межличностных аффектов в группе. Я покажу, что роль, в которой терапевт фокусирует внимание исключительно на феноменах группового уровня, ограничена жесткими рамками эффективности терапевта. Как бы то ни было, есть случаи, когда комментарий группового процесса необходим. Когда? Я предлагаю упрощенный принцип: целью интерпретации групповой массы является устранение некоторых препятствий, задерживающих прогресс всей группы. Вот два типа обычных препятствий: пугающая тематика и антитерапевтические групповые нормы.

Пугающая тематика. Часто некоторые темы, являются настолько угрожающими, что группа, как на сознательном, так и на подсознательном уровне отказывается смотреть в лицо проблеме и пытается уклониться от ее разрешения. Такое избегание принимает разные формы, все они обычно называются «групповым бегством». Клинический пример ухода от тревожной темы может прояснить следующий случай:

На шестьдесят пятой встрече группы присутствовали шесть ее участников; один участник, Джон, отсутствовал. Впервые и без предупреждения другая участница, Мэри, привела с собой на встречу собаку. Обычно оживленная группа, была необычайно подавлена и непродуктивна. Выступления ее членов были невнятными, в течение всего занятия они обсуждали безопасные темы на обезличенном уровне, уместном для больших общественных собраний. Речь шла в основном о студенческих привычках (три члена группы были студентами — выпускниками), об экзаменах и преподавателях (особенно об их ошибках и недоверии к ним). Более того, старейший член группы обсуждал ее прежних членов, долгое время отсутствовавших на занятиях, рассуждал «о старых добрых деньках». Собака (жалкая, измученная тварь, которая большую часть времени шумно лизала свои гениталии) в разговорах не упоминалась, и в конце занятия терапевт, обращаясь к группе, заговорил о Мэри, приведшей собаку на встречу. К его большому удивлению, Мэри — в высшей степени непопулярная, нарциссичная особа — была единодушно поддержана группой; каждый отрицал, что собака хоть как-то мешала работе, и терапевт остался в одиночестве со своим протестом.

Терапевт расценил всю встречу как «групповое бегство» и, соответственно, сделал определенные интерпретации групповой массы, которые мы обсудим. Но сперва, в чем свидетельство того, что эта встреча была «бегством»? Бегством от чего? Мы должны принять во внимание возраст группы; в недавно сформированной группе, собравшейся на встречу, скажем, в третий раз, такое событие могло быть не выражением сопротивления, а проявлением незнания группой своей главной задачи и процедурных норм. Однако группа встречалась уже четырнадцатый месяц, и предыдущие встречи резко отличались по характеру. Убедительное свидетельство тому, что это действительно было бегством, обнаружилось в произошедшем на предыдущем занятии. На этом занятии Джон — член группы, которого с тех пор на занятиях не было, — опоздал на двадцать минут и проходил по коридору мимо комнаты наблюдателей — смежной комнаты с той, где проходили занятия, — в тот самый момент, когда дверь оказалась открытой. Джон услышал голоса других членов группы и увидел, что смежная комната полна наблюдателей, рассматривающих группу; кроме этого, наблюдатели в этот самый момент засмеялись какой-то своей шутке. И хотя Джон, как и все остальные члены группы, был предупрежден, что группу будут наблюдать студенты, тем не менее, такое неожиданное шокирующее подтверждение этой информации ошеломило его. Когда Джон в конце занятия стал способен обсудить это с другими членами, они были так же ошеломлены. Джон, как мы видели, не пришел на следующее занятие. Это событие для группы оказалось крупномасштабной катастрофой. Та жe реакция была бы и у другой группы; происшествие вызвало у членов группы серьезные вопросы, касающиеся терапевтической ситуации. Можно ли доверять терапевту? Смеялся ли он про себя над ними, подобно его коллегам в комнате наблюдателей? Говорил ли он хоть что-то искренно? Была ли группа, атмосфера которой некогда воспринималась как гуманная, на самом деле стерильным, искусственно созданным лабораторным образцом, бесстрастно изучаемым терапевтом, который, вероятнее всего, чувствовал себя ближе к «ним» (другим наблюдателям), чем к группе? Несмотря на значимость, или лучше сказать, из-за значимости этого болезненного события, группа отказалась требовать объяснений. Вместо этого, они прибегли к поведению бегства, смысл которого сейчас уже можно понять. Перед лицом внешней угрозы группа сплотилась для обороны; они тепло общались на разные безопасные темы, чтобы не делиться информацией с теми, кто угрожает со стороны (наблюдатели и, по ассоциации, терапевт). Терапевта не поддержали, когда он спросил об очевидно отвлекающем поведении собаки; «старые добрые деньки» было ностальгической ссылкой на прошедшие времена, когда группа была настоящей и терапевту можно было доверять. Обсуждение экзаменов и недоверие к преподавателям также было выражением тонкой намекающей позиции в отношении терапевта.

Точное содержание вмешательства и выбор времени для него во многом зависят от индивидуального стиля терапевта. Некоторые терапевты, включая меня, стараются вмешиваться тогда, когда они ощущают происходящее групповое бегство, даже если они не понимают, в чем его причина. Терапевт может, например, сказать, что он озадачен занятием или скован, и спросить: «Есть ли что-нибудь, о чем группа сегодня умалчивает?», или «Не избегает ли чего-нибудь группа?», или, может быть, он должен спросить о «тайной повестке» собрания. Он сделает свои расспросы еще более выпуклыми, если приведет различные свидетельства: шепот, неожиданный переход на нейтральные темы и к неинтерактивному способу коммуникаций, его ощущение собственной отвергнутому и покинутости другими, как в случае с собакой. Далее он может добавить, что группа странным образом избегает всех разговоров о прошлой встрече и о сегодняшнем отсутствии Джона. В нашем клиническом примере не может быть никакой приемлемой цели, кроме возвращения группы в колею, обратно, к обсуждению самого значимого материала. Темы, которых группа избегает, слишком важны для нее, чтобы их затушевывать. Такая ситуация характерна в группе, члены которой недостаточно хорошо исследовали собственное отношение к терапевту. Поэтому терапевт должен постоянно возвращать внимание группы обратно к главной теме и не пропускать случаи замещающего поведения, — когда группе для обсуждения предлагается другая тема, возможно даже имеющая отношение к какому-либо обвинению. Его задача заключается в том, чтобы не просто расстроить планы сопротивления и снова направить группу в рабочее русло, но привести их к источнику сопротивления не в обход тревожности, а сквозь нее.

Другой ключ к разгадке наличия и силы сопротивления в группе лежит в ее реакции на ломающий сопротивление комментарий терапевта. Если его комментарий, даже повторный, ударяется о закрытые уши, если он чувствует, что игнорируется группой, если у него возникает ощущение, что будет чрезвычайно трудно повлиять на группу, то он понимает, что «группа», — а не несколько участников, — увлеклась и что лежащая в основании дисфория достаточно серьезна.

Другой типичный способ, которым группа демонстрирует свое бегство, — интеллектуализация. Например, после встречи, на которой двое участников признались в своей гомосексуальности, группа пустилась в дискуссию о предрассудках, которая продолжалась в течение двух занятий. Обсуждались предрассудки в отношении евреев, негров, азиатов и гомосексуалистов вообще. Что не обсуждалось, — так это рой глубоко личных чувств, разбуженных двумя пациентами — гомосексуалистами. Участники предпочли не обращать внимания на собственные презрительность, страхи, связанные с их скрытыми гомосексуальными чувствами, гнев, обращенный на терапевта за то, что он выбрал этих двоих, когда, как позже сказал один из участников, «группа так сильно нуждалась в мужчинах». Группа может также избегать работы, прибегая к более буквальному бегству, — через отсутствия или опоздания. Тем не менее, независимо от формы результат один и тот же: на языке групповой динамической теории, — продвижение в сторону достижения групповых целей затруднено, и группа более не участвует в решении своей главной задачи.

Нередко вопрос преодоления сопротивления обсуждается чисто символически. Обеспокоенность присутствием наблюдателей может рассматриваться группой метафорически, когда она пускается в длительную беседу о видах нарушений конфиденциальности, как-то: вывешивание для всеобщего обозрения отметок за школьный курс или ситуации, когда члены семьи вскрывают друг у друга почту. Скрытый гнев, спровоцированный отсутствием терапевта, вызывает дискуссию о родительских чувствах, а также о смерти или болезни. Итак, терапевт может узнать что-то, чему он встретил сопротивление, спросив себя: «Почему обсуждается эта частная (не имеющая отношения к терапевтическим целям) тема и почему сейчас?»

 

Антитерапевтические групповые нормы

Другой тип групповых препятствий, влияющих на интерпретацию группой массы, имеет место, когда группа вырабатывает антитерапевтические групповые нормы. Например, группа может, как я уже ранее говорил, установить очередность, согласно которой каждое занятие посвящается какому-то одному члену группы. Такой формат нежелателен, поскольку он вынуждает членов группы к преждевременному самораскрытию, сопровождающемуся чувством унижения, которое будет иметь место у раскрывшегося все последующие встречи. Более того, участники, у которых подходит «очередь», могут испытывать острейшую тревогу, приводящую порой к отказу пациента от терапии. Или группа может установить модель, при которой все занятие посвящается обсуждению первой из поднятых на нем тем; при этом против того, кто попытается изменить тему обсуждения, применяются строгие, незримые санкции. Или группа может установить формат «А круче можешь?», в котором члены группы вовлекаются в воронку оргии самораскрытия. Или группа может стать тесно сплоченным монолитом, который относится к вновь прибывающим участникам так неприветливо и с такой враждебностью, что те бывают вынуждены вскоре выходить из группы.

В этих случаях интерпретации терапевта феноменов групповой массы наиболее позитивны, если процессу дано ясное описание, названы вредные воздействия на участников или на группу, показаны последствия, — все это позволяет найти иные нормативные модели.

Часто бывает заметно, что группа в процессе своего развития обходит стороной определенные его фазы или никогда не включает определенных норм в свою культуру. Например, группа может развиваться без исследования своих воззрений на терапевта, без конфронтации с ним; или она может развиваться без ссор между ее членами, без оценивания статуса участников или борьбы за контроль; или группа может встречаться в течение года и более безо всякого намека на реальную интимность или близость между ее членами. Такое совместное уклонение является результатом коллективного создания членами группы норм, диктующих это уклонение. Если терапевт чувствует, что группа обеспечивает для своих членов приобретение однобокого или незаконченного опыта, он может обратить внимание участников на упущенные стороны групповой жизни. (Такого рода вмешательства предполагают, конечно, что они должны регулярно повторяться и терапевт должен очень хорошо знать предсказуемые фазы развития малой группы, — тема, которую я буду рассматривать в десятой главе.)

 

Интерпретация с позиции групповой массы — общие понятия

Выдвинутый ранее обобщающий принцип о том, что целью интерпретации групповой массы является устранение некоторых препятствий, затрудняющих развитие всей группы, выглядит обманчиво простым; и с теоретической, и с практической точек зрения все гораздо сложнее.

 

Понятие «группа»

Постепенно, в течение многих лет, создавался миф о «группе, который породил на этом поле большую путаницу. По мере того как психоаналитики вступали на поле групповой терапии, они привносили с собой проверенные временем психоаналитические идеи и техники.

Мы уже говорили, что в групповой терапии могут использоваться традиционные психоаналитические техники с некоторыми модификациями; как бы то ни было, теперь группа, а не индивид, стала рассматриваться как пациент, в связи с чем были сформулированы такие неясные понятия, как «групповое эго» и «групповое суперэго». Группа стала рассматриваться как автономный организм: «…группы имеют тенденцию говорить и реагировать на повседневные темы, как если бы это были живые существа, выражающие себя разными способами через множество ртов. Все ее составляющие являются вариациями единой темы, даже если группы не осознают этой темы и не знают, о чем они действительно говорят».

Сейчас очевидно, что концепция группы как системы с характерными свойствами является ценной; однако многие пытаются очеловечить группу. Так же, как нам постепенно внушают жизнь внутри биржевого рынка, который «пытается побороть волну продаж», или «отчаянно цепляется за уровень 700 Доу Джонса», нас заставляют концептуально одухотворять группу. Я не думаю, что так уж сложно заметить: группа не является живым организмом, она — абстракция, созданная для нашего семантического и концептуального удобства. Когда эта абстракция становится настолько очеловеченной, что уже способствует не ясности мысли, но ее затуманиванию, она перестает выполнять свою изначальную функцию.

В качестве примера того, как действует концептуальная ловушка, рассмотрим процесс диагносцирования состояния группы. Как мы понимаем, какова доминирующая культура группы, общее групповое напряжение или групповой разум? Как много участников должно войти в группу, прежде чем мы сможем сделать заключение, что перед нами «групповой» разговор? Этот последний вопрос, в частности, создал большую путаницу; Бион и Эзриел, как мы увидим, делают сомнительное допущение, что молчание членов группы означает сговор или соглашение с индивидами, «говорящими для группы». Это приводит к образованию интерпретаций «группового разума» или «групповой культуры», сделанных на основе малого процентного соотношения состава группы.

 

Выбор времени для группового вмешательства

По педагогическим причинам межперсональные феномены и феномены групповой массы обсуждались, как если бы они являлись совершенно независимыми; на практике, конечно, они во многом пересекаются, и терапевт стоит перед проблемой, когда ему акцентировать межперсональный аспект трансакции, а когда — аспект групповой массы. По проблеме вынесения клинического суждения нельзя дать никаких четких рекомендаций, поскольку при любом терапевтическом усилии суждение разрабатывается исходя из опыта (конкретного контролируемого опыта) и интуиции. Как говорила Мелани Кляйн: «Самое ценное в аналитике — способность в любую минуту улавливать момент крайней необходимости».

Момент крайней необходимости гораздо более иллюзорен в групповой терапии, чем в индивидуальном лечении. Однако общепринято, что критическая для существования или функционирования целостной группы проблема всегда занимает более приоритетное положение по сравнению с узкой проблемой межличностного характера. В качестве иллюстрации давайте вернемся к группе, в которой после того, как один из ее участников нечаянно обнаружил сторонних наблюдателей, занятие состояло из перешептывания, обсуждения нейтральных тем и других форм группового бегства. На следующее занятие Мэри (которой не было на предыдущем занятии) привела своего пса. Понятно, что в обычных условиях этот поступок стал бы важным событием: Мэри ни с кем не проконсультировалась и не проинформировала терапевта или других участников о своем намерении привести в группу собаку; из-за собственного нарциссизма она была непопулярным членом группы, и этот ее поступок отразил ее бесчувственность к остальным. На рассматриваемой нами встрече произошло событие гораздо большей важности, событие, грозившее самому существованию группы, и на собаку обратили внимание не в связи с проблемами Мэри, а чтобы использовать это для группового бегства. И только позже, после того, как препятствие, мешавшее прогрессу группы, было проработано и устранено, группа вернулась к содержательному рассмотрению своих чувств по отношению к Мэри, которая привела собаку.

 

Другие точки зрения на общегрупповые вмешательства

Другие групповые терапевты рассматривают общегрупповые вмешательства не как метод устранения препятствий, а как главную, или даже единственную, процедурную задачу терапевта. Систематические и влиятельные подходы к изучению феноменов групповой массы в терапевтических группах были разработаны Байоном, Эзриелом и Витакером совместно с Либерманом. Эти три подхода отличаются и от моего, и друг от друга: 1) по характеру описанных групповых феноменов и 2) по использованию и обоснованию этих феноменов в терапии.

Байон. Уилфред Байон, практикующий аналитик, представитель школы Мелани Кляйн, первым начал интересоваться групповой динамикой в начале сороковых, когда он совместно с Джоном Рикманом первым начал экспериментировать с большими и малыми группами на базе военного психиатрического госпиталя. Позже, с 1947 по 1949, Байон вел две группы терапии и семинары с обслуживающим персоналом в Тавистокской клинике. После 1949 года его интерес переместился к другим сферам, и он оставил постоянную практику групповой терапии.

Природа групповых феноменов. Байон изучал свои группы с позиций холицизма. Наблюдая за происходящими в группе событиями, он заметил, что необходимо время от времени рационально и эффективно направлять их в русло решения главной задачи группы. Байон назвал такую групповую культуру культурой «рабочей группы». Он отметил также, что в группе иногда возникает состояние, при котором ее нельзя заставить выполнять свою главную задачу; это состояние выражается в массовых эмоциональных выплесках, несовместимых с решением главной задачи. Байон описал три типа основных, повторяющихся эмоциональных состояний («констелляцию дискретных чувств, пронизывающих все групповые взаимодействия»): 1) агрессивность, враждебность и страх; 2) оптимизм и обнадеживающие ожидания; 3) беззащитность или благоговение.

Исходя из этих главных наблюдений, Байон утверждал, что в каждом из этих эмоциональных состояний группа действует, «как будто» у участников возникает некое единодушие, проявляющееся в соответствующих аффектах. Например, во время состояния оптимизма и обнадеживающего ожидания группа действует, «как будто» ее целью было самосохранение, находя силы или нового лидера из своих участников; если состоянием группы становится беззащитность или благоговение, она действует, «как будто» стремится обрести поддержку, заботу, силу от кого-то, находящегося вне группы, — обычно, от назначенного лидера. Когда группа находится в состоянии агрессивности или страха, она действует, «как будто» ее цель — избежать чего-то, прибегая к борьбе или бегству. Байон назвал каждое из этих эмоциональных состояний «базовой культурной предпосылкой» и, таким образом, стал говорить о трех типах базовых предпосылок групп: базовая предпосылка спаривания, базовая предпосылка зависимости и базовая предпосылка борьбы-бегства соответственно.

Таким образом, в любое заданное время группа может быть квалифицирована как рабочая, или как группа, имеющая одну из трех базовых предпосылок, или как группа, находящаяся в переходном состоянии.

Базовая предпосылка группы может иметь жизненный интервал, равный времени встречи, а может сохраняться и на несколько месяцев. Заметьте, что главным фактором является эмоциональное состояние. «Я считаю, что должно существовать эмоциональное состояние и из него должна выводиться базовая предпосылка». Это означает, что базовая культурная предпосылка не обязательно должна осознаваться членами группы или даже быть доступна наблюдению лидера, но если делается допущение в форме «как будто» (то есть группа действует, «как будто» она имеет цель…), то лидер должен быть в состоянии понять кажущееся нелогичным и бессвязным поведение части членов группы. Таким образом, гипотеза базового допущения является простым инструментом, позволяющим лидерам организовывать данные в согласованную модель.

Фокус Байона на отдельном члене группы сосредотачивается вокруг взаимоотношений этого участника с групповой культурой. Для того чтобы обозначить привлекательность данной групповой культуры для индивида, появилось понятие валентности. Эта привлекательность, аналогичная тропизму у растений, является силой, влекущей члена группы к состоянию ведущего спикера, или участника, или главного бунтаря в одной из базовых групповых культур.

Взгляд Байона на группы характеризуется центрированностью на лидере. Все три базовые предпосылки ориентированы на позицию лидера. Каждый тип группы ищет себе лидера, — того, кто бы занялся потребностями членов группы: группа с базовой предпосылкой зависимости пытается разными путями уговорить или заставить профессионального лидера взять на себя руководство ими; группа борьбы-бегства будет искать себе участника, который бы повел их в этом направлении; группы спаривания с оптимизмом и надеждой ожидают, что лидер «возникнет у них как продукт спаривания».

Терапевтические суждения. Взгляды Байона на технику групповой терапии в его работах не разъясняются и вследствие его самоустранения с этого поля уже никогда не будут выявлены. Прежде всего, можно сказать, что конечной целью Байона было помочь пациентам развить способность быть успешными членами рабочих групп. Все интерпретации Байона были интерпретациями групповой массы и делались сразу же после прояснения групповой ситуации. Он постоянно сталкивал группу с базовыми предпосылками ее поведения, особенно если оно имело отношение к терапевту. Такое поведение Байон описывал, как существенно нелогичное, импульсивное и не ориентированное на реальность. Сталкивая группу с базовыми предпосылками ее поведения, Байон пытался восстановить культуру рабочей группы. Он надеялся, что пациенты, осознав природу и неразумность своих нереалистичных требований, будут постепенно обучаться более реалистичным и адаптивным методам функционирования группы.

Байон описал три специфических типа конфликта, осложняющих функционирование группы: 1) желание индивида, с одной стороны, «ощущать свою энергичность, «ложась на дно» в группе», с другой стороны — «чувствовать индивидуальную независимость, полностью отказавшись подчиняться в группе»; 2) конфликт между группой и пациентом, чьи желания не соответствуют потребностям группы и 3) конфликт между проблемно — ориентированной рабочей группой и базовым допущением группы. В других случаях Байон предлагает терапевтические подходы, из которых следует, что он делает сильный акцент на проработке глубинного, бессознательного материала. Я должен подчеркнуть, что я считаю очень важным полную проработку исходной первичной сцены, когда она сама обнаруживается в группе. Это заметно отличается от первичной сцены в классической трактовке тем, что эта ситуация оказывается более эксцентричной допустим, участие одного из родителей, грудь или материнское тело, находящаяся среди других объектов отцовская часть тела… Групповой опыт, как мне кажется, дает обширный материал, который подтверждает, что эти фантазии очень важны для группы… Даже в «стабильных» группах при демонстрации глубоких психотических уровней тем не менее может возникнуть временное заметное усиление «болезненности» группы. Байон всегда предпочитал интерпретировать группу скорее с позиции целостной группы, чем с позиции индивида. Он считал, что, если интерпретации каждого индивида будут достаточно релевантны, это повысит результативность группы.

Обозрение подхода Байона. По-видимому, сам Байон гораздо больше интересовался динамикой групп, чем эффективной системой групповой терапии. Один из коллег Байона, работавший вместе с ним, когда он вел группы в клинике Тавистока (1947—1949), и который унаследовал его клинические группы, утверждал, что «групповая техника Байона, вероятно, более всего подходит к членам персонала, чьей целью было понять групповую динамику. Помощь таким пациентам эффективна, поскольку их уровень интеллекта достаточно высок и это позволяет им применять интерпретации групповой массы для решения собственных проблем. Пациенты с более низким уровнем интеллекта, занимавшиеся в данном типе формата групповой терапии, часто путались и смущались. У меня была возможность наблюдать в течение одного года две амбулаторные невротические группы, которые вели двое очень опытных тавистокских лидеров. У меня сложилось впечатление, что группы были чрезвычайно неэффективны. Казалось, что пациенты запутались в интерпретациях терапевтов. Действительно, сильно ограниченная роль терапевта (то есть его бесстрастность, его личная отстраненность, его интерпретации, касающиеся только группового процесса, и т. д.) позволяла, с моей точки зрения, скорее зафиксировать, чем увеличить терапевтический потенциал, внутренне присущий малым групповым образованиям. Недавнее исследование Малана подтверждает это впечатление. В тщательно проведенном исследовании результатов учебы пациентов в терапевтических группах Тавистока Малан и его коллеги обнаружили, что не было никакой разницы в результатах между пациентами, которые занимались в групповой терапии, по крайней мере, два года, и теми пациентами, которые ушли из терапии после нескольких групповых встреч. Более того, они сообщили, что оценки пациентов, касающиеся вклада терапевтов, были негативными. Пациенты объяснили, что терапевты были беспомощны, дистанцированны, легкомысленны и чудаковаты.

Еще недавно байоно — тавистокская модель имела сравнительно слабое влияние на практику терапевтических групп в Америке, возможно, отчасти из-за принадлежности Байона, скорее, к кляйнианской, чем к фрейдистской школе. Как бы то ни было, с экспансией в Америке кляйнианской мысли, а также с увеличением числа профессионалов, представленных в тавистокских лабораториях малых групп, данная модель групповой терапии стала использоваться все чаще. Это, на мой взгляд, негативный процесс, поскольку в данном подходе настолько ограничивается роль терапевта, что это сказывается на терапевтической эффективности; многочисленные психотерапевтические исследования (см. главу 3) ясно показывают решающее значение «взаимоотношений» в усилиях терапевта. Если терапевт остается бесстрастным, если он не поддерживает пациента, если он сводит свое поведение к одним только интерпретациям (а именно, к безличным интерпретациям групповой массы), то ему придется доказать, что он добивается успеха, несмотря на нарушение основных терапевтических законов. Исследования, подобные тем, которые провел Малан, показывают, что такие претензии являются в высшей степени необоснованными.

Даже если непосредственный вклад Байона в групповую психотерапию не является солидным, его влияние на эту сферу тем не менее, значительно. Его метод изучения группы как целостности, его сосредоточенность на здесь – и — сейчас, его попытки понять бессознательные силы, влияющие на группу и ее активность, действительно революционны. Его идеи пробудили существенный интерес к исследованиям по групповой динамикe. (В монографии Стока и Телена дается обзор множества работ, основанных на идеях Байона.)

Простая и весьма оригинальная концептуализация групповой динамики заинтересовала многих исследователей. Комплексная система позволяет индивиду чувствовать свою близость с другими, а групповому лидеру дает чувство власти; все многочисленные, зачастую запутанные аспекты групповой жизни здесь могут быть четко классифицированы. Такая неприступная цитадель нужна терапевту для того, чтобы в случае недоступных для классификации действий группы определить ее как имеющую «базовую предпосылку борьбы», которая сознательно пытается привести его в замешательство!

Несмотря на простоту системы, мы должны помнить о том, что она умозрительна и создана на основе интуитивных прозрений хоть и проницательного человека, но прекратившего исследования на основе наблюдений за группами. Шервуд в своем критическом исследовании групповой теории Байона утверждает, что с точки зрения логического и научного прогресса методология и выводы Байона совершенно несостоятельны. Конечно, многие феномены, описанные Байоном, обнаруживаются в группе без труда. Как бы то ни было, существует ограниченное число способов, с помощью которых индивиды могут реагировать на социальное и межперсональное давление. Хорни отмечала, что люди могут двигаться к окружающим (поиск любви), против окружающих (поиск власти), от окружающих (уход, поиск свободы) или совместно с окружающими (кооперативное, зрелое сотрудничество). Этот социальный репертуар, очевидно, аналогичен борьбе (против), бегству (отдалению), зависимости (сближению), работе (совместному действию с другими). Кроме этого, как отмечает Парлофф, секс (парные отношения), агрессия (борьба — побег) и зависимость представляют собой классификацию мотивационных состояний членов любой группы. Как бы то ни было, проявление этих феноменов, вне всякого сомнения, подтверждает систему Байона. Не требуется тщательно разработанной системы, чтобы объяснить, что члены группы могут чувствовать угрозу, исходящую от поставленной перед ними групповой задачи, и стремиться ее избежать. Степень ощущаемой угрозы и сила желания избежать ее зависят от того, в каких сферах проявляются конфликты между членами группы, какой стиль поведения они предпочитают и каковы законы групповой динамики.

Байон предложил систему, смысл которой заключался в том, чтобы представить базовую динамику всех групп, но независимые исследователи групп еще много раз окажутся не в состоянии классифицировать в соответствии с теорией Байона события, происходящие в их собственных группах.

Надо понимать, что Байон изучал групповые феномены в высшей степени специализированном типе групп, групп, которые противостояли амбициозной задаче и непроницаемому лидеру. Озабоченность его групп проявлениями лидерства может не иметь универсального значения.

Эзриель. Генри Эзриель, соратник Байона, наблюдатель некоторых ранних групп в Тавистокской клинике, рассматривал групповые феномены по — другому и развивал систему групповой терапии, в отличие от Байона опираясь на интерпретации целостных групп. Эзриель в своей индивидуальной аналитической работе был сторонником целостного здесь – и — сейчас видения терапевтической ситуации. Он обратил свое внимание на взаимоотношения терапевта и пациента, отметив, что от пациента требуется относиться к терапевту определенным образом {требуемое отношение), чтобы избежать отношений другого типа {избегаемые отношения). Пациент бессознательно пытается избегать этого второго типа отношений, поскольку его бессознательные фантазии заставляют его верить в то, что, если в реальности воплотится третий тип отношений, произойдет несчастье. Эзриель делает вывод, что признание этих трех отношений (требуемого, избегаемого и несчастливого) существенно для понимания динамики как индивидуальных, так и групповых занятий; кроме этого, для групп обязательны два понятия: общее групповое напряжение и общая структура группы.

На групповых занятиях каждый пациент выражает свои три типа отношений. (Он должен вести себя открыто в требуемой манере и проводить анализ своего восприятия: прежде всего, бессознательно избегаемых отношений и бессознательного страха несчастья.) Система трех отношений у каждого пациента своя, но, взаимодействуя с системами трех отношений других пациентов, она определяет напряжение в группе, общее групповое напряжение которое можно рассматривать как состоящее из множества неосознаваемых воздействий членов группы друг на друга и на терапевта, которые в свою очередь заставляют пациентов реагировать друг на друга, заставляют их отбирать, отвергать и искажать взаимные высказывания и модели вмешательств до тех пор, пока постепенно не сформируется определенная общая групповая структура. Общая групповая структура является, таким образом, результатом индивидуальных вкладов всех членов группы. Она содержит важные с точки зрения динамики черты трех отношений каждого пациента и поэтому может представляться в качестве их общего знаменателя.

Таким образом, Эзриель пытается представить общее групповое напряжение и общую групповую структуру в следующих терминах: требуемые, избегаемые и несчастливые отношения, которые он применяет как для всей группы в целом, так и для отдельных ее членов. В одной группе, например, участники могут соревноваться за внимание и благоприятные отношения, образуя общую групповую структуру серьезной межличностной конкуренции и рабской покорности лидеру. Если терапевт получает определенные данные из материала текущего занятия, он узнает, например, что группа озабочена тем, чтобы у него сложилось к ней благоприятное (требуемое) отношение для того, чтобы избежать нападения на него, вызванного их острой завистью к нему (избегаемое отношение), из-за страха, что, ответив, он может существенно навредить им или исключить их из группы (несчастье). После прояснения общей групповой структуры и трех групповых отношений терапевт может сосредоточить свое внимание на трех отношениях у отдельных членов группы. Например, некоторые пациенты мужского пола могут испытывать зависть и гнев из-за того, что терапевт имеет особые отношения с женщинами в группе; внутренне они были бы не прочь накинуться на терапевта или уничтожить его страх последующих несчастий удерживает их от этого. Пациентки могут испытывать зависть к пенису терапевта, которая может закончиться несчастьем потери терапевта, являющимся для них слишком привлекательной фигурой.

Терапевтические суждения. Взгляды Эзриеля на терапевтические механизмы и техники, хотя и являются спорными, тем не менее достаточно очевидны. Целью как индивидуальной, так и групповой терапии является «устранение бессознательных конфликтов и желаний (а значит и причин переноса)». Терапевт не должен быть «ничем иным, кроме как пассивно отражающим экраном, за исключением лишь одной активности — интерпретации». Терапевтический процесс, таким образом, заключается в терапевтической помощи пациенту через интерпретацию, позволяющую понять его искажения, перенесенные на терапевта. Форма интерпретации тройственна и достаточно понятна, она представляет собой последовательность из объясняющих друг друга утверждений: «Вы ведете себя таким образом, чтобы избежать другого поведения, из-за вашего страха…» Проверка реальности, вызываемая интерпретирующим процессом, является сущностью терапевтического процесса. Пациенты постепенно начинают понимать иррациональность страха несчастья в процессе совместной с терапевтом вербализации этого страха и противодействия ему. В групповой терапии, терапевт прежде всего идентифицирует общую групповую структуру и дает интерпретацию трем отношениям группы в целом; после чего он производит тройственные интерпретации для каждого из членов группы, отмечая по мере своего понимания их открытый вклад в групповую структуру (требуемое отношение), избегаемое отношение и ожидаемое несчастье. Таким образом, каждая интерпретация, сделанная терапевтом (Эзриель не допускает более никакого другого участия терапевта в жизни группы), является, одновременно, интерпретацией групповой массы и индивидуальной интерпретацией.

Обзор. Несмотря на привлекательность своей простоты и содержательности, этот подход к групповой терапии имеет несколько существенных недостатков. Главным среди них является ограниченность понимания роли терапевта, не дающая ему возможности выполнять многочисленные жизненно важные функции лидера. Эзриель настаивает на том, что, выполняя роль проекции на чистом экране, терапевт не должен делать ничего, кроме как переспрашивать пациентов, уточняя передаваемые ими сообщения, и интерпретировать их. В одной группе, большинство пациентов которой занималось в течение девяти лет, а трое — в течение одиннадцати лет, члены группы в конце курса терапии обсуждали происшедшие в каждом из них изменения; все они согласились, что за прошедший десяток лет помимо того, что доктор Эзриель стал старше, он не изменился совсем. «Вот это и есть хорошая техника», — заметил доктор Эзриель (41). Такая ригидность роли терапевта может быть слишком высокой ценой за сомнительные и несущественные преимущества чисто интерпретирующего подхода. Кроме этого, если Эзриель утверждает, что сущностью психоаналитического лечения является проверка реальности, то роль терапевта в виде «проецирующего экрана» может быть логически несостоятельной. Например, в одном случае Эзриель, давая пациенту интерпретацию, просто сказал: «Я знаю, вы хотите меня укусить»; не было необходимости говорить больше, поскольку оставшаяся часть интерпретации была невербальной: терапевт своей принимающей, понимающей манерой устранил воображаемый страх грядущего несчастья (41). Если это — центральный лечебный фактор, зачем так жестко ограничивать терапевта? Почему терапевт не может проявлять себя более открыто, чтобы таким образом стимулировать процесс проверки реальности? Разновидность пугающих несчастий ограничена; подавляюще большинство интерпретаций Эзриеля касается трех ожидаемых пациентом несчастий: 1) что терапевт будет уничтожен пациентом, 2) что он осуществит возмездие в отношении пациента или 3) что он отвергнет и забудет пациента. Понятно, что открытый, принимающий, ведущий себя совершенно естественно терапевт своими действиями продемонстрирует нереалистичную природу эти страхов быстрее, чем это сделает своими словами бесстрастный непроницаемый терапевт!

При таком подходе не только ограничивается роль терапевта, но роль группы тоже может стать ограниченной. Лидероцентристские интерпретации Эзриеля (и Байона) могут привести к образованию лидероцентристских групп с ограниченными межличностными взаимодействиями, слабой сплоченностью и неблагоприятными условиями для интерперсонального влияния. Следует заметить, что у меня нет претензий к выработанным Эзриелем аналитическим интерпретациям; тройственная формулировка (требуемые, избегаемые и несчастливые отношения) не вызывает сомнений и, на мой взгляд, логичный подход к одному из аспектов человеческих отношений. Для терапевтов, чьим мировоззрением не является фрейдовский психоанализ, содержание интерпретаций Эзриеля может быть неприемлемым; обычно он выражает избегаемые и несчастливые отношения исключительно на языке бессознательной эдиповой или доэдиповой детской сексуальности. Тем не менее тройственная формулировка адаптируема и к другой системе ссылок. Наши пациенты, чьи межличностные отношения не являются адекватными, обретают себя, добиваясь в силу внутренних причин установления отношений с другими людьми относительно постоянными способами; их стили общения детерминированы страхом различных несчастий (например, страхом стать отверженным, униженным, обсмеянным, подавленным и боязнью собственной неконтролируемой ярости), и к ним следует попытаться отнестись дифференцированно. Выбор языка интерпретации произволен и случаен.

Интерпретация групповой массы является для подхода Эзриеля центральной. Вспомним, что каждая из его интерпретаций прежде всего описывает групповую структуру, а затем — вклад каждого члена в эту структуру. Требование, чтобы терапевт ждал, пока не вникнет (или будет думать, что вник) в групповую структуру, очень осложняет ему жизнь; он не только ограничивается в своем участии в жизни группы, ему приходится к тому же нести на себе бремя диагностики групповой структуры, используя для этого весьма неясные критерии. Распознавание общей групповой структуры представляет собой не менее, чем в базовых культурных допущениях Байона, произвольный процесс. Эзриель, подобно Байону, предлагает рассматривать общий материал, наработанный всеми членами группы, как если бы он был наработан одним пациентом. При этом для того, чтобы терапевт мог говорить о том, что сейчас делает «группа», единодушие между членами группы необязательно. Эзриель может, например, диагностировать групповую структуру на основе вербального материала всего лишь трех из девяти членов группы. Молчаливые участники в расчет не берутся, их молчание расценивается как согласие с остальными («сообщение путем передачи голоса другим»). К чему это напрягаться выражать разногласия, разве непонятно?

Ознакомившись со всеми этими недостатками, почему же мы продолжаем возиться с проблемой интерпретации групповой массы? Какой цели она служит? Эзриель утверждает, что поведение одного участника нельзя понять вне контекста целостной группы. Более того, интерпретация целостной группы и вклада каждого участника пробуждает интерес всех членов группы. Однако важнее всего то, что, благодаря сосредоточенности на группе в целом, терапевт избегает погружения в бездны индивидуальной терапии с каждым из членов группы. Впрочем, это опасность в большей мере кажущаяся, чем реальная, если терапевт достаточно мобилен и гибок для роли, которая позволит ему иметь дело с вопросами предпочтения и конкуренции, когда они возникают.

Витакер и либерман. Витакер и Либерман применили теорию фокального конфликта Томаса Френча к терапевтическим группам. Их позиция ясно изложена в следующих утверждениях.

Утверждение 1: успешное поведение индивида ассоциативно связывается и соотносится с общим основным интересом к ситуации здесь – и — сейчас.

Высказывания и поступки, имеющие место на занятии групповой терапии, не могут носить отвлеченный характер, все вместе они привязаны к определенному общему контексту. Кажущиеся несвязанными действия достигают связности, если они допускают, что существует некий интерес, который разделяется участниками группы.

Утверждение 2: последовательность разобщенных событий, происходящих в группе, может осмысливаться как общий скрытый конфликт (групповой фокальный конфликт), состоящий из импульса или желания (побуждающий мотив), которому противодействует сопутствующий страх (реактивный мотив). Оба аспекта группового фокального конфликта имеют отношение к текущей обстановке.

Например, члены группы могут иметь общее желание оказаться выделенными терапевтом, стараются привлечь к себе его особое внимание (побуждающий мотив), но при этом они боятся, что такое желание вызовет неодобрение у терапевта и других членов группы (реактивный мотив). Взаимодействие между желанием и страхом составляет групповой фокальный конфликт.

Утверждение 3: Столкнувшись с групповым фокальным конфликтом, пациенты направляют свои усилия для принятия решения, которое уменьшило бы тревожность, смягчив остроту реактивных страхов, и в то же время способствовало бы достижению максимально возможной степени побуждающего импульса:

В вышеозначенной группе ее члены могут принять решение найти сходство среди себе подобных, как если бы каждый сказал: «Мы все похожи друг на друга, ни одному из нас не требуется особого отношения». Это решение, несмотря на то, что оно дает лишь временное ослабление напряженности, вне всякого сомнения, прогрессивно; напротив, побуждающее желание (стать особенным и обращать на себя внимание терапевта) просто подавляется. Другие решения, однако, могут в большей мере стимулировать групповой и личностный рост.

Утверждение 4: успешные решения обладают двумя свойствами. Во-первых, они обращены ко всем; с таким решением так или иначе связано поведение всех участников. Во-вторых, успешные решения уменьшают реактивные страхи; индивиды испытывают большую тревожность до принятия успешного решения и меньшую — после его принятия.

Утверждение 5: решения, по своему характеру, бывают ограничивающие или разрешающие. Ограничивающие решения направлены непосредственно на ослабление страхов за счет удовлетворения или выражения побуждающего мотива. Разрешающее решение направлено на ослабление страхов и в то же время оставляет место для удовлетворения или выражения побуждающего мотива.

Например, побуждающим мотивом в одной группе было желание выразить терапевту гневные деструктивные чувства. Реактивный мотив (страх) заключался в том, что терапевт накажет или разгонит членов группы. Решением группы было собраться вместе, чтобы выразить терапевту свой гнев на него. Во время следующей встречи они обсудили это и нашли в себе силы принять скрытое решение, чтобы каждый выразил терапевту свой гнев.

Однако конкретный групповой фокальный конфликт существует не только в сознании тех участников, которые вовлечены в него в большей мере, и его разрешение не планируется заранее, а он представляет собой вектор, курс действия, которое «включает» неосознаваемые желания и страхи каждого члена группы. Если очевидно, что принятое решение не удовлетворяет одного из участников, то возникает новая конфликтная ситуация, кульминацией которой становится модифицированное групповое решение. В этом случае реактивный страх ослабляется взаимной поддержкой членов группы и побуждающее желание получает свое выражение. Такое решение увеличит возможности пациентов на достаточно длительный срок, поскольку только постепенное проявление побуждающих мотивов может осуществить необходимую проверку реальности.

Как признают Витакер и Либерман, между их троичной схемой и системой Эзриеля есть что-то общее. Требуемое отношение у Эзриеля аналогично групповому решению, избегающее отношение — побуждающему мотиву и отношение несчастья — мотиву реакции. Однако Эзриель рассматривает требуемое отношение (групповое решение) как защищающую, ограничивающую позицию, в то время как теория фокального конфликта Витакера и Либермана включает решения, которые позволяют удовлетворять побуждающий мотив, одновременно притупляя чувство страха; таким образом, решение (требуемое отношение) может быть в большей мере разрешающим, чем просто защищающим, и поэтому подлежащим интерпретации.

Существует, конечно, большая разница между тем, как Эзриель и Витакер с Либерманом применяют свои теории в терапии. В терапевтическом подходе Витакера и Либермана авторов более всего интересует природа группового решения. Если групповое решение накладывает ограничения на группу и ее членов, требуется терапевтическое вмешательство. Кроме того, интерпретация, проясняющая конфигурацию групповой массы, является только одной из множества техник, которые могут быть использованы для воздействия на группу. Они предполагают, например, что терапевт может с успехом использовать ограничивающие решения, моделируя для пациентов различные формы поведения. Таким образом, роль терапевта гибка: он может задавать вопросы, он может сообщать о своих личных реакциях, он может сосредоточиться на идиосинкратическом способе действия индивида внутри группы, или, как мы видели, он может сконцентрировать свое внимание на групповом движении.

Витакер и Либерман понимают, что троичная система (побуждающий мотив, реактивный мотив и решение) представляет собой абстракцию, а не некую живую сущность. Ее цель — прояснить значение и происхождение поведенческих паттернов, которые накладывают на группы ограничения. Таким образом, в своих воззрениях на феномены групповой массы и в своем применении этой информации к терапевтическому процессу Витакер и Либерман создали подход, который, несмотря на семантические отличия, по существу совпадает с подходом, который я описывал в этой главе ранее.

Подводя итоги, мы можем сказать, что проблема ориентации терапевта в групповой массе в большей мере является проблемой упущений, чем проблемой полномочий. Я ничего не имею против того, что феномены групповой массы важны для поведения членов группы и их опыта. Но с чем я категорически не согласен, так это с ограничениями роли терапевта. Интерпретация, как я показывал, играет важную роль в терапии, но это

отнюдь не единственный ингредиент в успешной терапии. Большинство лечебных факторов посредничают при помощи различных видов деятельности терапевта, особенно его деятельности по установлению групповых норм.

Изучение недавно сделанного сообщения Горвица, одного из ведущих представителей подхода, ориентированного на групповую массу, может пролить некоторый свет на эти моменты. Он перечисляет несколько преимуществ подхода, центрированного на группе:

1. Он помогает избежать ловушки «скрипучего колеса, требующего смазки». Терапевт избегает риска выделения одного пациента за счет других; он ищет общие элементы, разделяемые всеми. 2. Воззрения терапевта на поведение индивида являются частью целого, имеют место в групповом контексте.

3. Пациент имеет поддержку, его убеждают в том, что состояние тревожности и конфликтов входит в число условий существования человека, и что его разделяют остальные члены группы.

4. Техника интерпретирования группы – как — целого создает благоприятные условия для терапевтического использования регрессии. Давайте рассмотрим каждое из этих утверждений. Я надеюсь, они нам знакомы, каждое из них я уже не раз рассматривал по ходу изложения текста. Хотя они представлены как оправдания подхода, основанного на интерпретации групповой массы, я считаю, что ни одно из них не требует значительного комментария процесса групповой массы и не сводит роль терапевта к интерпретации. В интеракционном подходе, который я описывал, вероятность того, что какой — либо пациент будет сильно выделен за счет остальных не велика, поскольку терапевт всегда отслеживает процесс взаимодействия; если пациент говорит, терапевт задает интеракционный контекст действия: «Почему сейчас? Что по его действию мы можем сказать о том, как он относится к остальным? Почему другие молчат после его высказываний?» Для интеракционального терапевта поведение каждого члена группы всегда вплетено в групповой контекст. Мы достаточно много писали об универсальности, как факторе, открывающем общность проблем, стоящих перед пациентами. Последний пункт, о создании благоприятных условий для регрессии, более сложен. Мой опыт показывает, что в интерактивной группе регрессия происходит неизбежно; подход, побуждающий участников проявлять интерперсональное поведение, основывающееся на глубинных предпосылках, всегда способствует регрессии. Наиболее искаженные интерперсональные стороны поведения всегда всплывают в контексте, в котором разрешается проявлять непривычные аффекты и поведенческую экспрессию. Никакой сколько — нибудь намеренной мистификации, никакого бесстрастного поведения терапевта не нужно, чтобы поддерживать регрессию как на уровне общения между членами группы, так и на уровне взаимодействия член группы — терапевт. Регрессию чаще всего можно увидеть в искаженном восприятии пациентом терапевта. Как мы покажем в следующей главе, в жизни не надо добиваться переноса: в групповой терапии это вездесущий феномен. Задача групповой терапии, на самом деле, заключается прежде всего в решении проблем, а не в пробуждении воспоминаний.

 

comments powered by HyperComments